четверг, 23 января 2014 г.

Екатерина Асмус. "КОММУНАЛЬНЫЙ КОРИДОР".

       Прежде чем пуститься в путешествие по необъятным закоулкам коммунальной квартиры, нужно осторожненько выглянуть из комнаты и посмотреть, не идет ли в кухню злющая бабка Елизавета Власьева. А иначе – пропало катание на скользких  паркетинках, ежели ей на дороге попадешься. В навечно засаленном халате, с тюрбаном на голове, сооруженном из свалявшегося пухового платка («давление мучает, зараза!»), она важно шествует с кастрюлями наперевес, и лицо ее с поджатыми в нитку губами, перекошенное ненавистью ко всему на свете, изжелта-бледное и одутловатое  парит в полутьме коридора. Елизавета Власьевна привычно недовольна: на общей кухне она извергает сто слов в минуту, уличая соседей в разнообразных, но непременно  смертных грехах. «Свет в туалете не гасят, убираются нерадиво, шумят, музыку крутят до полуночи, детей балуют, одеваются как черте что, готовят что попало, и вообще, от городских этих - одна зараза!» Завидев опасную соседку, Аська шмыгает обратно в бабушкину комнату. Прячась за дверью, она размышляет: «Зачем было Елизавете Власьевне покидать возлюбленную деревню и переезжать в постылую столицу, чтоб так мучиться»? Самой Аське деревня жуть как не нравится. На осклизлой от дождя глиняной дороге вязнешь по колено. Колеи, проторенные тракторами и грузовиками, таскающими туда-сюда колхозные молочные бидоны, залиты розовато-серой  кашей, норовящей стащить с тебя и так уже начерпавший грязи резиновый сапог. А дождь идет и идет, и лету конца-края не видно, и скука - тягучая, страшная, загоняющая в черную тоску по солнцу, по веселой жизни, по городскому шуму; даже ненавистный детский сад порой кажется невыразимо любимым и родным.
         Каждый год Аську вывозят в деревню  на целое лето. «Подышать свежим воздухом, отдохнуть на природе и полюбоваться прекрасными видами» – так мамочка говорит, расписывая знакомым прелести деревенской жизни. Большинство маминых подружек не разделяет ее энтузиазма.
         – И что там может быть хорошего, на сто первом километре? – ехидничают они. – Давно уж нужно перебраться в ближний пригород, в нормальное престижное место, ведь есть же у вас деньги!
         – У нас не сто первый, а почти триста пятидесятый! – злится мамочка. Чистый воздух, просторы, не то что ваши шесть престижных соток! – не остается она в долгу.
          – Что на сто первом, то и на триста пятидесятом, – не сдаются подружки. – Сама знаешь, какая там публика теперь!
          Но мамочка только упрямо поджимает губы.
          – Люди как люди, да и потом – я не на людей смотрю, а пейзажи пишу!
          Это правда. Мамочка что ни день бродит с мольбертом, и пейзажи ее прекрасны. Аська не знает, при чем тут сто один километр, но дача «поближе» – ее мечта. Вот у ее двоюродной сестрички Кары – дача настоящая: там есть с кем поиграть, есть где погулять, магазины, водопровод, кино, клуб. И ехать туда всего час, а Аське с мамой и бабушкой целых восемь часов приходится трястись в электричке! Собираться «на дачу» (так бабушка и мама упорно называют деревню) начинают заранее. Бабушка – аж за два месяца. Она ходит по магазинам и «охотится» за дефицитом – консервами «Завтрак туриста» и «Сгущенное молоко». И еще – за маслом, мясом и колбасой. В деревне ничего нет, кроме черного хлеба и серых макарон: магазины пустуют. Закупленные впрок вкусности прячутся в холодильник, и на них можно только облизываться. За два дня до отъезда начинается настоящая суета. Пакуются одеяла, матрасы и белье. Все это сворачивается длинным кулем и крепко обвязывается веревкой. Затем конструкцию притаранивают к тележке. В старинную бабушкину плетеную корзину помещаются продукты, в сумку на колесах – консервы. А еще – чемодан с вещами, преимущественно теплыми: домик, который они снимают у старой хозяйки, очень ветхий, там сыро, холодно и пахнет плесенью и мышами. Аське даже игрушек не набрать: весь багаж приходится тащить на вокзал, потом пересадка с одной электрички на другую, потом суетливая высадка на нужном полустанке с высоченной платформы, а стоянка – всего одна минута! От станции – километр пешком до деревни… В общем, лишнего груза брать мама не позволяет. Аська всегда удивляется, как она, хрупкая, маленькая, такая изящная и элегантная в городе, в деревне враз превращается в кряжистого носильщика в бесформенной рабочей робе, и главное – с явным удовольствием.
        Первая ночь неизменно проходит в отсыревших одеялах и  простынях на коротком горбатом диванчике. А наутро, уже изнывая от скуки, Аська пытается поиграть с местными детьми. Днем их страшные и вечно пьяные родители на работе. Зато старые, скрюченные, черные бабки шаркают резиновыми калошами по двору, матерно ругаясь и шамкая беззубыми ртами. Горбатые, нестерпимо грязные и вонючие деды в допотопных кепках неизменно курят папиросы на завалинках, плюясь и сквернословя. Кажется, что они целый век уже торчат на скамеечках у палисадников, заросших лебедой, словно замшелые идолища. Деревенские дети стариков своих не любят, но и не боятся. Самые маленькие кричат им всякие гадостные слова и, смеясь, убегают. Вослед им несется отборная брань – у старшего поколения словарный матерный запас много богаче.
        Впрочем, старики неизменно побеждают. У них в запасе целый арсенал: палки, хворостины, крапива, ухваты, ремни – да мало ли еще чем можно отходить неслухов, рано или поздно возвращающихся в дом, чтобы, как тут принято говорить, «пожрать». Картошка с молоком. Хлеб. Это – ежедневная немудреная еда. Колбасу тут разве что по праздникам увидишь. Выловленные шалуны немедля отправляются на домашние работы: полоть огород, окучивать картошку, окапывать деревья, носить воду из колодца, качать младенцев, стирать белье, поливать огурцы, собирать ягоды, подметать полы, мыть посуду… Дел столько, что за сто лет не переделать. А еще сенокос! А еще чистка сараев! А утром корову выгнать! А вечером ее встретить и загнать в сарай к бабке – на дойку… С утра до ночи заняты деревенские детишки, на озеро искупаться – и то сходить некогда, не то что с Аськой, городской выскочкой, играть! Их родители  возвращаются к вечеру, зачастую нетрезвые, но в любом состоянии тут же принимаются колотиться по хозяйству, злобясь и ругаясь хриплыми  голосами. Все женщины как одна – вечно беременные, беззубые, одеты в  бесформенные выцветшие платья. Дети донашивают друг за другом одно и то же годами, худющие, бледные до синевы, с облупленными плечами и носами и вечно разбитыми коленками… Вши. Блохи от куриц и собак. Золотуха. Покосившиеся черные избы утопают в навозе, глине и грязной воде – летом в этих краях дождливо. В центре деревни – куча песка. На ней восседают самые маленькие. Из одежды у них лишь распашонки, да соски в беззубых ртах. Так и возят голыми попками по песку до самого ужина – как начинает темнеть, за ними приходят старшие дети и растаскивают братиков и сестричек по домам.
       А в прежние времена, вместо этой кучи песка стояла часовенка. Так бабушка говорит, и мамочка тоже помнит, как со всех окрестных деревень приходили к часовенке, когда она уже была недействующая, молодые и старые по вечерам на танцы. Подтягивались гармонисты в нарядных рубашках, бутылочных сапогах, залихватских кепках, украшенных крупным цветком. Девушки спешили занять место возле них и, чинно усевшись рядком, лузгали семечки. Молодежь плясала вечную кадриль, а старики развлекали друг друга и детей сказками да байками – и так уютно было плыть в этих молочно-белых, душных туманных вечерах… И пахла деревня тогда по-другому, не соляркой да навозом, – свежим хлебом, молоком, душистыми травами, крахмальными нарядными одежками, вытащенными из заветных сундуков. Девушки искали на танцах себе женихов, нарядные, в вышитых крестиком сарафанах, венках, жемчужных бусах и серьгах. Старый уклад, покой и радость. Где это все, куда делось? «Убили хозяина» – говорит бабушка загадочно. Но ничего не объясняет: «Потом сама все поймешь».
    Однако, путь свободен: страшная Елизавета Власьевна достигла  кухонного помещения, и можно смело вылезать в длиннющую коридорную кишку. Ну, во-первых,  на сундуке посидеть. Сундук - громадный, кованый бабушкин сундук - стоит ровно под телефонным аппаратом, чей черный корпус четким силуэтом выделяется на серо-желтых засаленных обоях, сплошь испещренных номерами -неизвестными, давно забытыми. Жильцы коммунальной квартиры садятся по очереди на бабушкин сундук и звонят куда-то. И вечно спорят о том, кому нужнее срочно позвонить и кто «слишком долго занимает общественный аппарат». Но это происходит вечером, после рабочего дня, а сейчас, когда все на службе, можно уютно устроиться на сундуке, и помечтать, и представить, как здесь все было устроено раньше. Аська знает, что прежде квартира целиком принадлежала бабушке. Вернее, ее мачехе, а потом уже бабушке. И коридора этого заваленного ненужным хламом, страшного, узкого, темного, словно путь в преисподнюю, вовсе и не было, а тянулась светлая и радостная анфилада бесконечных изящно убранных комнат…  Но об этом никому говорить нельзя! И двери анфиладные заклеены обоями. Сложно понять - почему. А еще сложнее понять, отчего нынче в бабушкиной квартире живут посторонние люди - целых двадцать человек в пяти комнатах, а у бабушки осталась лишь одна, разгороженная самодельными тощими перегородками на «пенальцы». И в этих пенальцах - бабушка, мамуля, папа и сама Аська. А эти самые посторонние, что вселены на бабушкину площадь, все время  командуют. Мамуля их сторонится, а бабушка - нет, бабушка всех любит, для каждого найдется у нее доброе слово и ласковый взгляд.
   Аська сползает с сундука. Дальнейшее путешествие по общему коридору все опаснее, и страх сладко подсасывает под ложечкой. Ежели удастся пройти до конца и никого не встретить, то получится покататься на натертом до блеска мастикой дубовом паркете. Пока страшная бабка Елизавета Власьевна готовит в кухне обед и ругается на соседей, ее муж, хмурый дед Андрей (мамочка говорит - доносчик и кляузник), мирно спит в ожидании трапезы. Аська побывала как-то с бабушкой на занимаемых ими метрах: действительно, похоже на нутро деревенской избы, только много чище: повсюду полированная мебель, пестрые половики и белые, вышитые цветными нитками салфеточки. Особенно поразила Аську кровать. Высокая, блестящая, с железными шариками в изголовье, она была покрыта белоснежным кружевным покрывалом, а сверху громоздилась целая пирамида подушек в кружевных же наволочках.
   Такая же в точности кровать, но покрытая  двумя черными от грязи перинами,  у другой соседки: бородатой и бородавчатой старухи - тети Нюши. Эта тетка Нюша - притча во языцех и предмет бесконечных насмешек мамочки и ее изящных подружек. Явилась Нюша из глухой деревни, поступила на фабрику и была подселена, среди прочих трудящихся нужного происхождения, на бабушкину жилплощадь. Это когда бабушку «уплотняли». То есть делили ее квартиру, завещанную отцом и мачехой, на каморки для чужих людей. Аська плохо понимает, почему это произошло, но забавные истории про глупую тетю Нюшу ей нравятся. Особенно про то, как тетя Нюша в ЖЭК на политинформацию ходила. Вернулась она с горящими глазами и на кухне восторженно повествовала, будто лектор, ученый человек, говорил: «Нашли в пустыне двадцать пять Бакинских комиссаров, и все раком зараженные». Тут мамочка с подругами начинают хохотать столь заразительно и долго, что Аська, которая ни слова из истории не поняла, поневоле смеется вместе с ними.
   Комната тети Нюши - самый крошечный пеналец в квартире.  Это помещение более похоже на гроб, чем на комнату. Однако во всем имеются свои плюсы – можно не вставая с кровати протянуть руку и достать любой необходимый  предмет. А Нюша - добрая душа и всегда угощает чаем с карамельками. Аська с удовольствием просиживает долгие часы у нее в каморке и слушает веселую старушечью болтовню. Даже ночует там несколько раз, когда у родителей поздние гости и танцы. Но дружба с тетей Нюшей обрывается внезапно: мамочка обнаруживает на руке у дочери красные пятнышки и немедленно бьет тревогу - в квартире завелись клопы! Вскоре выяснилось, что клопов развела милейшая грязнуля тетя Нюша. Две недели все жильцы, забыв про привычные междоусобные свары,  в благородном единении понося легкомысленную бабусю, промазывали склизким и серым хозяйственным мылом каждый потаенный уголок мебели и каждый шов на обоях. Но тщетно. Сытый и пьяный клоп днем насмешливо таился в щелях, а ночью вновь яростно вгрызался в людские тела. С огромным трудом была добыта профессиональная и весьма дорогостоящая «морильщица», залившая недра квартиры невероятно вонючей желтой липкой жижей. На комнату тети Нюши пришлось скидываться всем миром: у нее денег отродясь не водилось, а лично ей клопы и не мешали, привычная к насекомым толстокожая  бабка их вовсе не замечала. Наругавшись вдоволь и убедившись, что клопы  ушли и, похоже, не вернутся, квартира ненадолго успокаивается. Но отныне вход к тете Нюше Аське строжайше запрещен: мало ли, какую заразу подцепит ребенок в рассаднике антисанитарии.
    Далее,  по ходу коридорной кишки – страшные комнаты горького пьяницы, столяра дядьки Коли. У него грубое красное, словно вырубленное из дерева лицо и невнятная речь. Днем его бояться нечего - на работе до шести, как штык. Бабушка говорит: «Золотые руки, а ежели не пил бы, так цены бы ему не было». Это правда: когда дядька трезвый, то молчит и чинит все, что попросят. Но обычно он пьян и злобен, ругает город и городских, вспоминает родную деревню, тоскуя и злобясь, и, озверев, гоняется с ножом за своей тихой и работящей женой Фроськой.
    Еще дальше - комната вечно пустующая, ее жильцы работают на севере. Соседи, упоминая о них, кривят рты и цедят: «За длинным рублем подались, а площадь простаивает».
    И, наконец, последняя дверь, за которой – «хоромы»: целых три просторных комнаты, принадлежащие пожилой музыкантше тете Зое. Тетю Зою Аська обожает: она добрая, учит нотам и дает побренчать по желтым клавишам лаковобокого черного рояля. А еще, она всегда угощает шоколадками и дарит маленькие красивые подарочки. Аська почти каждый день «пасется» (так говорит бабушка) у милой тети Зои. Детей-то в квартире больше нет, вот Аська и мыкается одна. Изредка Елизавете Власьевне «подкидывают» внучку Олю, Аськину ровесницу. Но поиграть, обычно, не удается. Оленьку из комнаты почти не выпускают, а за обедом заставляют оставаться за столом, пока не доест. Оленька терпеливо высиживает часы, но одолеть бабкины харчи ей вовсе невозможно, и заканчивается все это обычно одним и тем же: бедняжку тошнит непрожеванной пищей, за что Елизавета Власьевна долго и нудно распекает воспитанницу на все корки. Тут, не дай бог под руку попасть – и тебе достанется на орехи.
   Однако, похоже, сегодня повезло -  все двери стоят молчаливо и Аська решается. Она разбегается и скользит далеко-далеко на подошвах войлочных тапок по натертому паркету коридора, словно по ледяной дорожке.

Комментариев нет:

Отправить комментарий