суббота, 30 ноября 2013 г.

Александр Мецгер. "ЗАГАДОЧНАЯ РУССКАЯ ДУША".

Джон Сартисон, доктор всех американских наук, коренной американец, очень гордился своим происхождением. Он не скрывал, что его предки были русскими, и это объясняло его любовь к русскому языку. Боле того, он считал себя русофилом и преподавал в каком-то университете русскую литературу. Джону давно хотелось побывать в России, чтобы попрактиковаться в языке и, наконец, понять загадочную русскую душу. После известных событий, произошедших в России, ему представилась такая возможность. Сопровождать его вызвался один из эмигрантов, уехавший н из Советского Союза накануне его развала.
Петр Галошин, а ныне Пьер Галуа, устроившийся в одну из газет корреспондентом, благодаря своим разоблачительным статьям, был когда-то в Советском Союзе популярным журналистом. Однако то, что происходило сейчас на его Родине, не сравнить ни с одной из его самых фантастических статей. Галошина возмущало, что за небольшие валютные махинации его чуть не посадили в России, а сейчас ловкачи, называющие себя реформаторами и демократами, весь народ сделали нищим, и они еще считаются уважаемыми людьми. И Петр решил, что тоже имеет право на кусок от общего пирога, в виде компенсации за вынужденную эмиграцию.
- Россия нуждается в таких как я, - подумал он, и лучшего попутчика, чем Джон Сартисон для достижения его цели, ему было не найти. Ведь у американца было очень много долларов, которых всегда не хватало Галошину.
Петр был родом из Кубани, где сейчас благополучно проживала его родня. Перед тем, как скрыться за границей, он в станице, где жили его родственники, на кладбище закопал приличную сумму долларов. Это была одна из его основных причин, по которой Петр настоял, чтобы Сартисон отправился для знакомства с загадочной русской душой на Кубань.
Джон не возражал, да еще больше его убедила эмоциональная речь Петра о том, что именно там эта душа особенно ярко выражена. Также Петр как знаток России посоветовал Джону не брать много денег.
- Думаю, сто тысяч долларов хватит, а не хватит, обналичим твою карту, - распорядился он.
Россия встретила путешественников из Америки плакатами, толпами народу и разговорами о политике. Никто не хотел работать, но все хотели лучшей жизни и быстрых, а самое главное, больших денег. Торговля везде и всем, чем только можно, от тела малолетнего ребенка, до стратегической ракеты.
- Ужас! - возмущался Джон, - страшнее, чем у нас было во времена дикого запада.
Петр сам не ожидал таких глобальных перемен, хоть и читал об этом в газетах, и никак не мог прийти в себя. Договорившись с проводником, Петр с Джоном, запершись в купе поезда, тронувшегося в южном направлении, наконец, смогли отдохнуть.
- Я уже, наверное, никогда не смогу здесь жить, - печально признался Петр, - а так хотелось вернуться.
В купе постучали. Петр открыл дверь и увидел, улыбающегося мужчину с ярко выраженной физиономией уголовника.
- Может в картишки перекинемся, чтобы время скоротать? - предложил он. Петр знал, чем обычно кончаются такие игры.
- Мы иностранцы и в карты не играем, - решительно ответил он и закрыл дверь.
- Лохов ищет, - объяснил он Джону.
- Что такое "лох"? - удивился незнакомому слову Джон.
- Вот станешь с ним играть в карты и будешь лохом, - ответил Петр.
- Лох - это тот, кто играет в карты, - уточнил профессор.
- Ага, - ухмыльнулся Галошин.
За окном мелькали посадки деревьев. В них Петр угадывал акации, жердёлы (так в станицах называли мелкий абрикос) и шелковицу. Была осень. Наступила пора уборки урожая, но, несмотря на это, многие поля подсолнуха и кукурузы стояли нетронутыми. Кое-где по нивам ползали одинокие трактора. Во время остановки по вагону то и дело бродили горластые торговки, предлагавшие купить у них газеты, пирожки и прочую мелочь. За перегородкой купе разыгрывалась мелодрама. Какие-то женщины (по разговору не трудно было узнать в них бывших колхозниц), торговавшие в городе и теперь возвращавшиеся домой, бурно обсуждали прибыль, полученную от продаж. Их радостные и довольные крики разносились по всему вагону. Наконец, улыбчивый уголовник нашел себе партнеров для игры в карты. Часа два женские радостные крики возвещали о том, что им пока везет. Еще через полчаса наступившую тишину нарушили причитания и плач.
- Почему они стали плакать? - удивился Джон.
- Вот это загадка души русской женщины, - ответил Петр.
Перед станцией проводник с удовольствием разменял Джоновы доллары на рубли.
- На мелкие расходы, - пояснил Петр.
От станции путешественникам предстояло еще километров пятьдесят по бездорожью добираться до станицы.
- Побудь здесь, пока я найду транспорт, - сказал Петр Джону и скрылся за углом здания вокзала.
К Джону подошел грязный, в сильно поношенной одежде не по размеру, мальчуган лет шести.
- Дядя хочешь, спляшу на пузе? - спросил он.
- Как это? - не понял Джон.
- А ты дай сто рублей, увидишь.
Джон полез в карман и протянул мальчугану сотню.
- Ну, пляши,- нетерпеливо промолвил Джон.
- Ложись, спляшу, - невозмутимо ответил мальчуган.
Тут подбежали еще две женщины в длинных юбках. Петр появился вовремя.
- Пошли быстрей, а то если начнешь узнавать загадочную цыганскую душу, то без штанов и пешком пойдешь в Америку.
- А разве они не русские? - удивился профессор.
- Цыгане. Это такая нация, - стал объяснять Петр, - что сколько бы лет они не прожили среди русских, никогда не станут русскими.
Частник, которого нанял Петр, предупредил:
- Поаккуратней на заднем сиденье. На кочках двери открываются, так что прихлопывайте их посильней.
- Я не поеду на этой машине, - забастовал Джон.
- Почему? - удивился Петр.
- Я боюсь. Она или развалится на дороге или сломается.
- Обижаешь, - возмутился шофер, - да я на этой машине уже больше тридцати лет езжу, и не разу меня не подвела в дороге.
Копейка, грязно-серого цвета, с лопнувшим лобовым стеклом и лысыми скатами, сиротливо поджидала своих пассажиров на стоянке.
Чтобы не испытывать судьбу, Петр сел на переднее сиденье и пристегнулся ремнем безопасности.
Всю дорогу пока машина тряслась по ухабам, Джону приходилось захлопывать двери, то с одной стороны, то с другой, и время для него пролетело незаметно.
По случаю приезда сына, родители и родственники Галошина решили накрыть стол и позвать соседей. Но так как денег у них не было, то стол любезно предложил накрыть гость. Сначала хотели сидеть в хате, но гости все прибывали и столы вынесли во двор. Потом соседи стали сносить свои столы, лавки и посуду. Пригласили также деда Митяя с гармошкой. Ради такого случая дед даже надел награды.
- Послушай Пьер, - удивлялся Джон, - я их почти не понимаю. На каком языке они разговаривают.
- Это балачка, - стал объяснять Петр - на этом языке разговаривали древние русские.
Гостей собралось больше двухсот человек.
- Это что, твои родственники? - удивился Джон.
- А в станице все родственники да кумовья. Так что куда не плюнь, все одно на родню попадешь.
Сначала Джон отказывался пить подозрительную мутную жидкость из бутылки, закупоренной затычкой из газеты, но Петр предупредил:
- Если хочешь узнать загадочную русскую душу, то только за столом и с выпивкой она откроется тебе.
Похоже, в магазине скупили все продукты. Джона удивило то, что даже корм для котов и собак выставили на стол, и этим деликатесом с удовольствием закусывает дед Митяй.
В этом и заключена тайна русской души, - объяснил Петр профессору, - русский сначала съест, а лишь потом спросит, что это такое?
- А почему все так часто упоминают мать?
- Ну, раньше в Бога веровали, так все божились, а при Советской власти все стали атеистами. И вот самое родное, что у них осталось, они при всяком удобном случае и поминают. Мы даже Родину матерью зовем.
Дед Митяй подсел к Джону и заиграл на гармошке.
- А ну, сыграй, подмосковные вечера, - попросил Джон.
- Надо бы заплатить, - прошептал Петр.
За двести рублей дед исполнил два раза "Подмосковные вечера", за триста "Катюшу" и за пятьсот "Цыганочку", так как цыганочка шла с подтанцовкой пьяных мужиков и баб.
Чтобы сделать деду Мите приятное, Джон спросил:
- А что это за медали, мать твою, ты надел?
- Что ты сказал, американская морда, про мою мать? - перестав играть, прошипел дед и со всего размаху двинул в челюсть изумлённому профессору.
Джон, перелетев через лавочку, оказался в кустах. Петр быстренько за пятьсот рублей устранил конфликт. Дед с удовольствием принял деньги за моральный ущерб. Через пять минут Джон с Митяем пили мировую.
- Куда сходить по нужде? - шепотом спросил профессор у деда.
- Да вон выйди на грядку за сарай, - махнул рукой Митяй.
Джон встал и, пошатываясь, ушел в указанном направлении. Целый час его не было видно. Петр забеспокоился: не заснул ли тот где на грядке. Профессор вернулся весь напряженный и, переминаясь с ноги на ногу, спросил у Петра:
- Где это чертов туалет? Искал его за сараями, на грядке, но так и не нашел. Когда Джон, наконец, увидел деревянную постройку, которая по утверждению Петра и была туалетом, то с ним началась истерика.
Проснулся Джон оттого, что у него болело все тело от пружин, торчащих из дивана, на котором он спал. Приподнявшись, профессор схватился за голову. Виски сдавила резка боль, отчего потемнело в глазах. От сухости во рту, трудно было пошевелить языком.
Нужно принять ванну, - подумал Джон и, держась за голову, вышел на крыльцо.
По двору бегали шустрые казачки. Кто-то мыл посуду, кто-то жарил, кто-то подметал двор. Мужчин не было видно.
- Доброе утро! - приветствовал Джона подошедший со стаканом мутной жидкости и огурцом Петр. Профессора при виде стакана начало тошнить.
- Мне надо принять ванну, - простонал он.
- Это тебе не Америка, - усмехнулся Петр, - могу предложить корыто за хатой. Скажу женщинам, чтобы не заглядывали за угол, пока ты будешь купаться. Когда Джон понял, что такое купаться в корыте за хатой, то сразу же наотрез отказался.
- Надо бы женщинам заплатить, - напоминал Петр Джону, - смотри, сколько посуды за тебя перемыли. У нас принято, кто угощает, тот и убирает.
Джон молча полез в карман.
- И похмелить надо бы людей. Знаешь, похмелье - это дело святое для настоящих русских.
- Что опять все соберутся? - устало спросил Джон.
- Конечно, вот с хозяйством управятся, сделают домашние дела и придут.
- А почему они не работают?
- Они работают, только им уже больше года зарплату не платят. Так на хрена им на такую работу ходить? Здесь они хоть поедят.
- Действительно странная русская душа. Им деньги не платят, а они веселятся, - задумчиво проговори профессор.
Постепенно стала стекаться галошинская родня.
- Надо бы деньжат подкинуть, видишь, закуска кончилась, да и спиртного маловато, - напомнил Петр.
Перед двором остановился милицейский УАЗик. Петра и Джона вызвали на улицу для проверки документов. Толстый краснолицый участковый Никитка не хотел отдавать паспорта.
- Сунь ему сто долларов, - шепнул Петр Джону.
Назревавший конфликт, так и начавшись, тут же погас. К столу идти участковый наотрез отказался.
- При исполнении не могу, - оправдывался он. Но предложенный стакан самогона, все же, сняв фуражку, выпил - за дружбу России и Америки.
- Может, вечером заглянете, - предложил Петр.
- Не могу, - вздохнул участковый, - буду в засаде сидеть.
Видно на него подействовала водка, и он решил излить свою обиду:
- Понимаешь, у Колесника по ночам какой-то козел ворует курей, а он, собака, на меня жалобы строчит в район. Вот и сижу в засаде у него в огороде уже две ночи.
Петр сочувственно кивал головой, а Джон выпучил глаза, ничего не понимая. Как только участковый уехал, профессор засыпал Петра вопросами.
- Как может козел воровать кур и что это за собака, умеющая писать?
- Вот когда ты это все поймешь, - махнул Петр рукой, - тогда и душу русского человека познаешь.
Гости все прибывали, а дед Митя с гармошкой так и не появлялся.
- Может, заболел? - забеспокоился Джон, - надо бы проведать.
- Да, бабку свою он вчера вилами ночью по улице гонял. Теперь она его с утра по-своему лечит, - рассказывал один из гостей.
Джон, конечно, ничего не понял, но промолчал. Когда профессор с Петром подошли к хате деда Мити, то услышали стук. Дед сидел на коньке крыши и что-то там прибивал. Из трубы валил дым, прямо в лицо деда. Старик вытирал слезящиеся глаза и кого-то куда-то посылал. И все же он готов был терпеть ещё большие неудобства, лишь бы подальше быть от своей сварливой старухи.
- Загнала бедного старика на крышу, - сочувственно вздохнул Петр.
- А что он там делает? - удивился Джон.
- Не видишь, дым к крыше прибивает, чтоб зимой теплей было, - ухмыльнулся Петр.
Дед Митя, заметив гостей, радостно помахал с крыши молотком и начал быстро спускаться по лестнице. Петр распорядился, чтобы Джон оплатил дедовой старухе моральный ущерб, и пригласил ее на чаепитие. Баба Нюра, получив компенсацию в виде пятисот рублей, тут же простила мужа и стала собираться в гости. Петр надумал заглянуть на кладбище.
- Ты дождись стариков и иди с ними, а мне по делам надо, - сказал он профессору.
Когда Петр ушел, к Джону подошла баба Нюра с ведром слив.
- Угощайся, милок, поди там в Америке таких нет.
Джон действительно не пробовал никогда такие сочные и сладкие плоды. Он их ел и не мог остановиться. Подошел дед.
- Ты что, старая курица, сдурела? Угощаешь гостя дрыслей. Его же пронесет.
- Что такое "дрысля"? - поинтересовался Джон.
- Это, милок, такой сорт сливы, - принялась объяснять баба Нюра, - думаю, запомнишь навсегда и так, - загадочно предупредила она, увидев, что Джон что-то записывает в блокнот.
Петр долго бродил по кладбищу, с грустью узнавая по фотографиям на памятниках знакомых. Вроде и времени прошло немного, а кладбище разрослось почти вдвое. У свежих могил росли аккуратно посаженные цветы. Покрашены столы, скамейки и оградки. В противоположность им, на старых могилах возвышались всеми забытые перекошенные кресты над разросшимся бурьяном. Было безлюдно. Пытаясь найти могилу, в которую он зарыл пакет с валютой, Петр долго бродил по кладбищу. Он точно помнил, что это была старая заброшенная могила, но на месте, которое совпадало с ней по приметам, было свежее захоронение. На кресте была табличка с надписью: "Глафира Головина".
Больше часа Петр кружил по кладбищу, так и ни на что не решившись, отправился домой с мыслью, все разузнать о могиле и придти позже.
Дома Петр почувствовал перемену в настроении гостей. Станичники сидели серьезные и задумчивые. Профессора нигде не было видно.
- А где американец? - спросил Петр у бабы Нюры.
- Да она твоего америкашку дрыслей накормила, - стал рассказывать дед Митя, - вот он сердешный уже больше часа и сидит в нужнике.
- Ты, Петр, присядь, - перебил деда Иван Золотарев, бывший знатный комбайнер, а теперь всеми забытый пенсионер, - разговор у нас к тебе есть. Петр кивнул и присел под пристальными взглядами земляков на лавочку.
- Что у нас творится, сам видишь, - начал Иван, - колхоз разворовали, работать негде. Что на грядке вырастишь - продать и то негде. Не будет же бабка из-за десятка яиц ехать в райцентр? Молодежь вся подалась в город в поисках работы. Раздали нам землю, а на фига она нам. Налог за нее плати, машину найди, чтобы перевезти зерно, которое дают за землю. Дешевле зерно купить на рынке. Объявилось несколько фермеров, да что они со старой техникой сделают. Поля засеяли, а убирать нечем. Думали, выберем главу, он решит наши проблемы, а он под себя начал грести. Строит себе в райцентре особняк. Вот мы посоветовались и решили предложить тебе стать нашим главой. Всей станицей за тебя проголосуем, не сомневайся. Ты ведь парень умный, с высшим образованием, и, самое главное, мы же тебя с пеленок знаем.
Пока Петр слушал, у него в груди нарастала тяжесть, от которой трудно становилось дышать. Он видел, с какой надеждой смотрят на него его земляки - доярки и трактористы, всю жизнь отдавшие колхозу. С утра до ночи, кормившие всю страну. А взамен, мало того, что государство обворовало их, забрав все сбережения и сделав их самыми бедными людьми в мире, но еще лишило возможности бесплатно лечиться. А ведь здоровье свое они угробили, благодаря колхозу. Но, самое главное, их лишили веры в будущее. Украли душу. Развращают молодежь. А этот америкашка приехал копаться в душе русского человека,- сплюнул Петр.
- Дорогие мои, - после некоторого молчания проговорил Петр, - мне надо подумать. Я вижу, как вам трудно, и постараюсь сделать все возможное, чтобы помочь вам. А теперь угощайтесь, пока есть кому за это платить.
Дед Митяй лихо растянул меха гармошки и, с надеждой на лучшие перемены, гости затянули "По Дону гуляет казак молодой".
Из-за сарая появился измученный профессор. Баба Нюра как виновница его заболевания поднесла ему отвар из трав.
- Выпей, америкашечка, поможет, - извиняюще предложила она.
После того, как Джон выпил, Петр напомнил, что за лекарство надо платить. Обрадованная сторублевой купюрой бабка Нюра, еще восемь раз подносила свое лекарство, изредка появляющемуся Джону из-за угла сарая. К Петру подсел отец.
- Ну, что, сынок, думаешь? Останешься или уедешь?
- Жалко мне вас, - вздохнул Петр, - не знаю, чем вам помочь, но я попытаюсь. Надо подумать. Все равно придется вернуться в Америку, чтобы документы переделать и деньги снять в банке.
- А когда поедешь? - спросил отец.
- Да вот, обещал американцу показать загадочную русскую душу. За все платит. Ему деньги все равно не нужны, а тут хоть кому-то поможет.
- Ты бы деду Мите на уголь деньжат у него спросил. В прошлом году они, бедные, в посадке сушняк собирали, топить печь нечем было. Мы бы, конечно, помогли, но, во-первых, сами концы с концами еле сводили, а,
во- вторых, он очень гордый и никогда ни у кого помощи не просит+ А мог бы, фронтовик все-таки.
Наконец, отвар из трав бабушки Нюры подействовал. Протрезвевший профессор сидел за столом с мечтой о возвращении домой. Ему уже совсем не хотелось узнать тайну загадочной русской души.
- Просто все они тут сумасшедшие, и никакой тайны нет, - наконец, подвел итог он своим размышлениям.
- Послушай, Петя, - пожаловался Джон, - проживание в вашей станице стоит намного дороже, чем в самой престижной гостинице Америки. Почему же тогда здесь все так бедно живут?
- Ты подал неплохую идею, - обрадовался Петр, - мы устроим здесь отдых для американских экстрималов.
Ночная рыбалка с комарами. Поход по грязи в райцентр за продуктами. Построим зимние домики и дадим каждому по топору. Кто не захочет мерзнуть, пусть в посадке рубит сушняк.
- Ты думаешь, кто-нибудь приедет? - с сомнением спросил Джон.
- А мы запустим такую рекламу, что они в очереди будут стоять за путевками. Назовем наш санаторий "Загадка русской души". Стоимость путевки будет стоить, ну, к примеру, тысяча долларов, а вот, чтобы уехать отсюда раньше, придется платить неустойку тысяч сто.
- Это только русскому могла прийти такая идея, - покачал головой Джон, у которого закончились российские рубли.
- Поедем менять в райцентр, - распорядился Петр.
- Может, сразу домой? - с надеждой спросил Джон.
- Рано еще.
Подвезти в раонный центр их пообещал Иван Золотарев на своем стареньком "Москвиче". По дороге им встретился милицейский патруль. Гаишник, выйдя на обочину, приказал жезлом остановиться.
Когда гаишник подошел и потребовал документы Джон, высунувшись в окно, спросил:
- А мы разве нарушили правило дорожного движения?
На что гаишник с ядовитой улыбкой ответил:
- Мои дети не могут ждать, пока ты нарушишь. А найти причину, по которой тебя нужно оштрафовать, я сейчас, найду сотню: резина лысая, - стал он перечислять, - царапина на лобовом стекле+
- Хватит, хватит, - поспешил остановить милиционера Петр и протянул ему стодолларовую бумажку.
- Счастливого пути, - отдал честь гаишник.
- Это же грабеж, - возмутился Джон, - что он вообще здесь делает среди полей?
- Он охраняет бандитов от таких как мы, - невесело рассмеялся Иван.
На этом встреча с правоохранительными органами не закончилась. При въезде в станицу у трехэтажного особняка их остановили люди в милицейской форме. Проверив багажник и салон, они забрали документы.
- Что происходит? - стал возмущаться Джон, я американский подданный, - но удар дубинкой по почке остудил его.
Переписав данные паспортов, милиционеры отпустили их.
- Что за порядки? - жаловался Джон, держась за почку, - как ты, Пит, мог здесь жить. Это же полицейский беспредел.
- Просто они охраняют дом начальника милиции, - подал голос Иван.
- Лучше бы они так вокзалы и школы охраняли, - отозвался Петр.
В банке Джон разменял оставшиеся доллары и уже другой дорогой приятели поехали домой. Багажник и все свободные места в салоне были завалены продуктами. Доехали благополучно. Дома их приветствовали станичники веселыми криками. Машину быстро разгрузили, и ловкие казачки кинулись накрывать на стол. Когда веселье было в разгаре, Петр вышел на улицу. На лавочке сидел его отец и курил. Петр присел рядом и задал интересующий его вопрос:
- Бать, а кто это Глафира Головина? Я на кладбище был, смотрю, могила свежая, а кто похоронен, не знаю.
- Да они приехали сюда уже после твоего отъезда, - стал вспоминать отец, - Глафира и полгода не пожила. Муж после похорон почти сразу уехал. Но каждый год на родительский день он приезжает на кладбище к жене. Интересный случай произошел во время похорон. Копачи, когда рыли могилу, нашли пакет с долларами. Недели две они праздновали. Потом слухи дошли до участкового, но денег уже не было. Мужики все прогуляли.
Петр тяжело вздохнул.
- Как пришли, так и ушли, - подумал он.
На улицу вышла мать Петра.
- А я думаю, куда мои мужчины подевались?
Она присела рядом с Петром и обняла его за плечи. На Петра навалилась такая тоска. Вдруг он представил, что возможно в последний раз видит живыми своих родителей. Он прижался к плечу матери, и ему стало так хорошо, как было когда-то в детстве.
Возвратившись за стол, Петр обратил внимание на обнявшихся деда Митю и Джона. Профессор уговаривал деда поехать в Америку.
- Да, ты что, - возмущался дед, - здесь же похоронены мои родители. Да и дети с внуками иногда навещают. Здесь же моя Родина, за которую я проливал кровь. Уж лучше я здесь умру с голода и холода, чем на чужбине от тоски.
- Ну, давай, я тебе хоть чем-нибудь помогу, - предложил Джон.
- Ты бы угля да дров деду на зиму закупить помог, - вмешался в разговор Петр.
- Ничего мне не надо, - замахал дед руками, но баба Нюра, внимательно прислушивающаяся к разговору, тут же вмешалась.
- Ах ты, старый пень, - запричитала она, - ему люди помощь предлагают, а он, кабель, из себя гордого строит.
Джон в недоумении поднял глаза на Петра. Петр с улыбкой махнул головой, что, мол, все в порядке, будут теперь у деда и уголь, и дрова.
В последнюю ночь станичники решили подшутить над американским профессором. Он все жаловался на неустроенную личную жизнь, и одна из казачек предложила поженить Джона на Галушихе, сорокапятилетней бабе, двухметрового роста и талией в три обхвата. Галушиха ни разу не была замужем, и за это в станице ее прозвали соломенной вдовой. Целомудрием она не отличалась. Частенько соседи видели, как из ее окна выпрыгивали мужики, спасаясь от разъяренных жен. Пьяного Джона станичники уложили на кровать с Галушихой, которая не возражала против такого поворота событий. Проснулся он от храпа. Приподняв голову, Джон с ужасом обнаружил, что лежит с огромной голой женщиной. Грудь, которая служила ему ночью подушкой, грозно вздымалась, отчего у профессора от ужаса зашевелились волосы даже под мышками. Он попытался сползти потихоньку с кровати, но не хватало сил поднять мощную руку, лежавшую поперек его тела. Тогда он стал подныривать под нее. Его возня разбудила Галушиху.
- Ты куда? - хрипло спросила она.
Джон стал извиняться, объясняя, что не помнит, как сюда попал.
- Ты, что же, лишил меня девственности, а теперь в кусты? - закричала казачка.
В хату стали заходить станичники.
- Наши молодожены проснулись, - радостно поприветствовали Джона с Галушихой.
Джон заплакал.
- Я ничего не помню, я заплачу этой женщине, сколько потребует, только отпустите меня домой. Для Петра розыгрыш станичников был неожиданностью. Он вначале даже сам поверил, что Джона женили, но когда ему всё объяснили, долго смеялся. Профессор отдал Галушихе все деньги, которые у него были, оставив лишь на билет домой. А Галушиха дала расписку, что не имеет претензий к Джону, и не будет подавать на ннго в суд за изнасилование.
Утром следующего дня станичники собрались, чтобы проводить гостей. Все с надеждой смотрели на Петра. Петр понял, что не сможет обмануть их ожиданий. Иван на своем "Москвиче" повез их на станцию. В поезде Джон уснул, а Петр, подперев голову рукой, смотрел в окно на мелькающие посадки. Он думал о том, что никакой загадочной русской души нет, а есть обстоятельства, которые вынуждают так или иначе поступать.

Александр Мецгер. "ФОТОГРАФИЯ УХОДЯЩЕЙ ИСТОРИИ".

Держу в руках старую, пожелтевшую фотографию и вновь, как в первый день нашей встречи, волнение теплом окутывает меня. С фотографии мне улыбается мужчина в крестьянской одежде. Я вспоминаю наши беседы, как-будто это было вчера.
С первых же дней знакомства мы подружились с моим будущим тестем, Байдиком Василием Ивановичем, и я сразу же стал называть его отцом. Иногда он посмеивался надо мной:
- Надо же, никогда бы не подумал, что моим зятем будет немец. Кто бы сказал на фронте - обиделся б, на всю жизнь.
В последние годы жизни отец вечерами садился под вишенку и , закурив сигарету, вспоминал военные годы. Мы всей семьей рассаживались вокруг и слушали его рассказы. Раньше он не любил вспоминать о войне. А состарившись, захотел как-будто выговориться. Один из его рассказов я и решил записать, в память о нем.
КОМУ ВАСЬКА, А КОМУ ВАСИЛИЙ ИВАНОВИЧ
На войну Василия Байдика забрали, вероятнее всего, из-за наличия высшего образования. Хотя, какой из него солдат? Ростом, как говорят, от горшка два вершка, щуплый, да еще и косолапый, к тому же.
- Такого взрывной волной убить может, - посмеялись в военкомате.
Но на войне любому занятие найдется. Поставили Василия командиром артиллерийского расчета. И в первом же бою снаряд угодил в его орудие. Весь расчет погиб, только Василия подбросило взрывной волной и, перевернув в воздухе, шмякнуло о дуб, росший метрах в десяти от пушки. Очнулся Василий в санчасти, от голосов санитаров.
- Смотри - ка, такой задохлик, а очухался. Говорят, о дерево долбануло его - и ни царапины, только спина черная.
- Да что с ним случится? - заметил другой голос, - он же, как сопля, другому бы все кости переломало.
Санчасть располагалась неподалеку от линии фронта и часто подвергалась бомбардировкам. Этот день мало чем отличался от остальных: слышны были разрывы снарядов - привычные к ним солдаты не обращали на эти звуки внимания. Рядом с Василием положили разведчика с тяжелым ранением. Огромного, под два метра ростом и весом не менее 120 килограммов, его с трудом занесли в палату санитары. Разведчик не мог двигаться сам, так как у него был поврежден позвоночник.
Раз в день в санчасть приезжала машина и забирала тяжелобольных в тыловой госпиталь. Налет вражеской авиации, как всегда, явился полной неожиданностью для всех. Одна из авиабомб попала в емкости для горючего, находящиеся неподалеку от санчасти. Емкости взорвались и загорелись, вскоре огонь перекинулся на здание, где находились раненые. Санитары, в основном это были женщины, бросились выводить раненых бойцов из помещения. Каждое движение Василию доставляло боль. Все время пребывания в санчасти он пролежал на животе, боясь пошевелиться.
Когда здание занялось пламенем, у Василия мелькнула мысль: "А как же разведчик? Ведь сгорит живьём!"
Превозмогая боль, он взвалил солдата на спину и, почти волоком, потащил его к выходу. Откуда хватило сил нести на себе груз, который весил в три раза больше него, он и сам потом не мог понять. Кровь стучала в виски, он почти ничего не видел и лишь упорно прорывался вперёд с одной мыслью: "Я должен дойти!".
Как он вышел из горящего здания, кто ему помог, Василий не помнил. Последнее, что он почувствовал - чьи-то руки подхватили его и дальше+ провал в памяти.
После госпиталя определили Василия писарем при штабе. Хотя, кроме писанины, приходилось делать уйму другой работы.
Из-за плоскостопия Василий не мог подобрать себе нормальную обувь. Да и одежда для его роста была не предусмотрена, так что ходил он аникой - воином: ноги враскорячку, шинель на несколько размеров больше, шапка всё время на глаза съезжает... Когда начальство приезжало, его старались куда-нибудь спрятать, с глаз долой. Однако хоть и посмеивались над ним солдаты, но любили его, за честность и доброту. Никогда Василий никому не нагрубил и ни в чём никому не отказал. Кому письма писал, кому-то прочитывал. Сослуживцы знали, что рос он сиротой. Всем Василий письма писал, а самому-то и написать некому было. В 33-м семья умерла от голода, а его выкормили чужие люди. Так что всего в жизни он сам добивался.
Особенно хорошо к Василию относился один солдат, по национальности еврей. Он был завхозом и частенько кусок хлеба или сахара перепадало от него Василию. Так у них завязалась дружба.
Как-то вызвал командир завхоза и приказал:
- Бери машину, денег, сколько надо, кого- нибудь из бойцов, и чтобы через трое суток привёз мне двух индюков, ящик апельсинов и ящик коньяка.
Как известно, на любой приказ, старшего по званию, в армии положено отвечать "Есть!". А уж как ты умудришься исполнить этот приказ - никого не интересует. Почесал Абрам, так звали того завхоза, затылок и говорит:
- Разрешите взять Василия - писаря?
- Не волнуйся,- посмеиваясь, говорил Абрам Василию, когда они на машине подъезжали к окраине города,- всё достанем, ещё и погуляем. Запомни - там, где живёт хоть один еврей, другому найдётся и еда, и постель, и помощь в нужную минуту.
Так всё и получилось. Загнали они машину в чей-то двор и загуляли. И с девушками танцевали под граммофон, и ели такое, о чём Василий только в книжках читал.
Очнулся он уже на обратном пути, в машине. И долго не мог понять: вечер сейчас или утро, сам он сел в машину или его погрузили: с ящиком коньяка, апельсинами и двумя индюками?
С этого дня, куда бы ни посылали завхоза, он всегда брал с собой Василия. И не было случая, чтобы они приехали, не выполнив задания.
Фронт быстро продвигался вперед и, чтобы не отстать от него, приходилось постоянно менять дислокацию. При виде сожжённых деревень и жертв озверевших фашистов, даже у бывалых бойцов на глаза наворачивались слёзы и яростно сжимались кулаки.
Василий дошёл до самого Берлина. Званий особо не заслужил, но наград - иконостас на груди. Радовалось сердце, что наконец, закончилась война и можно отправляться домой. Но не суждено было Василию, сразу после Победы, возвратиться на Родину. Довелось еще и с японцами повоевать.
А когда все же вернулся в родной район, с медалями на груди, никто не посмел назвать его, как прежде, Васькой. Теперь только уважительно - Василием Ивановичем.

Держу в руках старую пожелтевшую фотографию и понимаю, что в ней не только судьба одного человека, а целый пласт истории заложен. И мы увидели лишь маленький кусочек той истории. Возможно, скоро и последние очевидцы этих событий уйдут. Лишь старые фотографии останутся нам от них - памятью.

Лариса Кашук. "МОСКВА. ОСЕНЬ 1941 ГОДА."

Когда Германия напала на СССР 212 июня 1941 года, моя мама была уже на третьем месяце беременности. Дедушка, отец, дядя сразу ушли на фронт. В Москве остались бабушка и беременная мама. Наш дом находился на тогдашней окраине Москвы на Петровско-Разумовском проезде. Бабушка решила не эвакуироваться из Москвы по нескольким причинам. Во- первых , из-за беременности дочери, так как в поездах могло случиться много неожиданностей; во-вторых, из-за сына, которому было всего 16 лет и он находился в ополчении под Москвой; и, в третьих, из-за квартиры. Бабушка еще хорошо помнила все ужасы гражданской войны, которые ей пришлось пережить на Украине, их переезд в Москву в теплушках. По приезде в Москву ее семье повезло. Не без помощи старшего брата дедушки, им удалось получить отдельную квартиру в детском доме на Петровско-Разумовской, где бабушка устроилась преподавателем по русскому языку и литературе. Детский дом вскоре расформировали. Но преподаватели и их семьи остались жить в своих квартирах.
В 1920-е – начало 1930-х в города хлынули миллионы крестьян и других переселенцев. Жилищное строительство же в эти годы почти не велось.В Москве начался страшный дефицит жилья. Большинство москвичей ютилось в коммуналках, бараках, подвалах и подсобках. Отдельные квартиры даже на окраинах были роскошью. В этих условиях донос на соседа был одним из способом улучшить жилищные условия – занять его комнату в коммуналке. Все тридцатые годы дедушка с бабушкой прожили в страхе, что их куда-нибудь сошлют, а квартиру отнимут. Вокруг выросли барачные городки, и претендентов на квартиры было пруд пруди. С началом войны квартирная проблема усугубилась. Не успевали люди уехать в эвакуацию, как в их квартиры вселялись новые жильцы. Когда эвакуированные поспешно стали возвращаться в Москву в начале 1942 года, многие оставались бездомными - их квартиры были заняты. Таким образом, моя бабушка и мама остались в Москве.
Немцы начали бомбить Москву уже с конца июня. После этого бомбы падали на Москву почти каждую ночь. Вся жизнь москвичей была ориентирована на эти бомбежки. При объявлении воздушной тревоги одни спешили в бомбоубежища, другие поднимались на крыши домов обезвреживать сыпавшиеся на город "зажигалки". Не раз бомбежка начиналась без объявления тревоги. "Когда фашисты по ночам над улицами кружатся, нужны три вещи москвичам: вода, песок и мужество!" - вот основной лозунг тех дней. В нашем доме остались преимущественно пожилые люди, и беременная мама взяла на себя руководство обезвреживанием "зажигалок". Дом наш был старый, деревянный и мог сгореть за несколько минут. Как только объявляли тревогу мама неслась на чердак со своими помощниками. Главное было вовремя схватить " зажигалку"шипцами и сунуть ее в песок или в бак с водой, которые всегда находились на чердаке. Кроме того, так как у нас в доме не было подвалов, на поляне, которая находилась напротив дома нужно было вырыть траншеи-щели, куда прятались жильцы нашего дома во время немецких налетов.
Пайки были очень скудными. Служащим и иждивенцам, которыми на данный момент являлись бабушка и мама, получали по 400 грамм черного хлеба, сосиски, капусту, подсолнечное масло, чай. Иногда , но очень редко, маме, так как она была беременна, перепадало немного масла и мяса. Если бы не помощь дедушки с фронта, который, как и большинство военных, отсылал свои пайки семье, , в основном в виде консервов и буханок хлеба, неизвестно, как бы мы выжили. В известной степени повезло, что наша семья жила на окраине Москвы. На поляне напротив дома жильцы устроили свои огороды, где выращивали картофель, капусту, редьку. Картофель и редьку ели с подсолнечным маслом. Капусту заквашивали и варили кислые щи.
Осень 1941 года была ужасная. Ранней осенью Москву и Подмосковье залили дожди. По грязи и лужам невозможно было передвигаться. А затем рано наступило резкое похолодание. Уже 4 ноября выпал снег, а 19 ноября наступили сильные морозы, до 50 градусов. Наша квартира отапливалась печкой. Хорошо, что дедушка успел завезти дрова на зиму, и мы не так страдали от холода, как, например, в центре Москвы.
Самый ужас наступил в октябре. Немцы полукольцом окружили Москву. К нашему дому они продвигались со стороны Истры. До нас им оставалось каких-то 50 километров. В Москве началась страшная паника. Ходили слухи, что через два дня немцы возьмут Москву. Гитлер уже обещал сделать из Москвы море. 12 октября было принято решение Моссовета об эвакуации Генштаба, военных академий, наркоматов, посольств, около 500 заводов. Все " начальство", захватив свое имущество, казенные деньги и машины рванули из Москвы. К 1 декабря 1941 года в Москве из 4,5 миллионов населения, осталось чуть меньше половины - 2, 5 миллиона.
Бабушке с мамой некуда и не на чем было бежать. У мамы через месяц должны были быть роды. 

Лариса Кашук. "КАК Я НЕ СТАЛА БАЛЕРИНОЙ".

Мое желание кое-что " вспомнить" обернулось для меня дополнительными трудами. Оказалось, что мои воспоминания , помимо всего прочего, чаще всего привязаны к каким-то историческим местам, связаны с определенными архитектурными памятниками. И получилось так, что мне не только необходимо "проявить", как на фотографической пленке, какое-то воспоминание, но и ввести его в исторический контекст.

Когда я поступила в школу, моя неуемная любознательность выразилась в желании записаться в различные кружки по интересам. А так как интересов у меня было много, то и кружков, в которые я пыталась внедриться, оказалось тоже много. Точно, как у Агнии Барто :

Драмкружок, кружок по фото,
Хоркружок - мне петь охота,
За кружок по рисованью
Тоже все голосовали.
А Марья Марковна сказала,
Когда я шла вчера из зала:
"Драмкружок, кружок по фото
Это слишком много что-то.
Выбирай себе, дружок,
Один какой-нибудь кружок".
Ну, я выбрала по фото...
Но мне еще и петь охота,
И за кружок по рисованью
Тоже все голосовали.

Ну, я выбрала первоначально балет. И даже, в общем-то, это был не мой выбор. В моем классе одна моя подружка занималась балетом. Ее мама, которая мечтала, чтобы дочка стала балериной, очень сокрушалась по поводу ее лишнего веса. Каждый раз, когда эта мама встречалась со мной, она начинала голосить о моих природных данных, подходящих именно для балета. И, действительно, в классе я была самая маленькая и тощенькая. К тому же еще и очень гибкая. Сесть на шпагат для меня было, что плюнуть через плечо. Эта мама предложила даже возить меня вместе со своей дочкой в балетный кружок в Дом пионеров на Вадковский переулок. От нашей Петровско - Разумовской по тем временам добираться туда было очень даже не просто. Сначала мы должны были пройти достаточно длинное расстояние по Хуторской до Бутырской. Потом долго тащились до Сущевки, где трамвай , наконец-то, поворачивал на Вадковский переулок. Я, конечно, понимала, что родители, которые не могли меня сами возить, точно не отпустят с чужими людьми. Но мне так хотелось стать балериной, что в один прекрасный день, предупредив, что задержусь в школе, я отправилась в Дом пионеров. Трудность заключалась еще и в том, что у меня не было никакой, мало-мальски, подходящей одежды для балетных занятий. О белой пачке и балетках даже мечтать не приходилось. Но я решила не отступать перед таким мелочами. В конце концов, не одежда красит человека, а человек одежду. Накануне, когда все были на работе, а бабушка ушла в магазин, я вытащила из шкафа выцветший летний сарафанчик, как сейчас помню, в розовых цветочках. Был он , правда, уже маловат, но выбирать просто было не из чего. Тоненьких тапочек, типа чешек, конечно, тоже не было. Но я решила, что обойдусь и белыми носками, которые, однако, за лето тоже посерели. Вот с такой экипировкой я и прибыла во Дворец пионеров на Вадковском переулке. И вот тут-то у меня случился первый шок. Я предполагала, что Дворец пионеров будет типа нашей обыкновенной школы. А мы подошли к настоящему дворцу. Тут мне стало весьма не по себе. Но отступать было некуда - одна домой я никак возвратиться не смогла бы. Пришлось собрать все мужество и подняться по прекрасным лестницам в балетный класс. И вот тут-то наступил окончательный шок. Когда мы все переоделись, то я в моем выцветшем розовом сарафанчике оказалась гадким утенком среди белоснежных лебедят. Я готова была провалиться сквозь землю. Но проваливаться было некуда, пришлось встать за станок. Здесь я немного приободрилась. Упражнения мне показались легкими, и я чуть ли не выше всех задирала ноги. После занятия ко мне подошла преподавательница и сказала, что я очень подхожу для балета, меня берут в группу, но к следующему занятию я должна быть в белой пачке и в балетных тапочках. И после этих слов я поняла, что балериной мне никогда не быть. Родственники ни в чем мне не отказывали, но профессия балерины в их планы по отношению ко мне никак не вписывалась. Дома я получила страшный нагоняй за самовольство. А в памяти у меня от всей этой авантюры осталось восхищение от чудесного дворца, в котором я побывала впервые.
Прошли годы, я забыла про дворец и так , наверное, и не узнала его историю, если бы вдруг не решила поворошить память, а потом порыться в Интернете. И вот, что я все-таки узнала про этот дворец, чем не могу не поделиться с вами.
Был в начале ХХ века в Москве такой архитектор А.Зеленко. Он сблизился с кружком педагога С. Т. Шацкого. В 1906—1907 Зеленко предложили построить на деньги купца Н. А. Второва в Вадковском переулке Детский клуб общества Сетльмент. Архитектор построил этот клуб в виде дворца в модном в то время стиле модерн. Здание клуба, построенное как «обитаемая скульптура», лишённая внешних украшений, впоследствие даже сравнивалось критиками с работами Гауди и Хундертвассера.
Этот детский клуб по всем параметрам был неординарным. Во-первых, в начале ХХ века Вадковский переулок, теперь входящий в Центральный административный округ, был далёкой рабочей окраиной на северо-западе. Но самым поразительным моментом была его учебная структура. Сетльмент совмещал функции детского сада для детей рабочих, начальной школы и ремесленного училища. Ученики Сетльмента были организованы в группы по 12 человек (мальчики и девочки раздельно); каждая группа самостоятельно планировала учебную программу и вырабатывала собственные правила поведения. Всего в здании обучалось до двухсот детей.Несмотря на то, что Зеленко и Шацкий старались держаться в стороне от политической деятельности, однако 1 мая 1908 Сетльмент был разгромлен полицией. И за что бы вы думали ? За использование детского соуправления в школьной структуре, в чём усмотрели «пропаганду социалистических идей». Сравним с нашим временем. Да, вот вам и стечение обстоятельств. Не пожелай я стать балериной, так никогда бы и не узнала про Детский клуб общества Сетльмент.
А что касается остальных кружков, то они не заставили себя долго ждать. Был и фотокружок, и хор, и кружок по рисованию, и парашютная и лыжная секция, и много чего другого.

пятница, 29 ноября 2013 г.

Аполлинария Батюшкина. "СВЯТОЧНЫЙ ГРИНДЕРС".

В зимнюю лунную ночь, когда на небе ни облачка и звёзды блистают ярче начищенных сковородок, нередко хочется забыть о прошлом, не думать о будущем и, глядя на золотистый блинчик луны, погрузиться глубоко-глубоко в себя. Разумеется, если это – не святочная ночь… Вот тут-то мы и задумываемся чуть ли не всерьёз о том «будет, или не будет?», и вновь громогласно напоминает о себе непреодолимое желание знать своё будущее. Способов его удовлетворения, как известно, придумано множество, но мы с Маринкой выбрали самый, как нам показалось, прикольный – гадание на летающих тапочках.
Не обязательно, конечно, было брать для этого тапочки (к тому же Маринка почему-то решила, что они плоховато летают), так что мы остановились на моих гриндерсах, настоящих со стальной вставкой. Гриндерсы были почти новые и ужасно дорогие, так что невидимые кошки ещё долго и с большим энтузиазмом точили ногти о мою душу.
- А что, если они в помойку улетят? – цепляясь за последнюю соломинку, с надеждой спрашивала я.
- Не улетят, - отмахивалась Маринка, - мы с другой стороны закинем. Зато у них подошва рифленая, след будет – отпад полный! Да мы по такому следу не только год замужества узнаем, но и дату развода…
Я тяжело вздохнула, накинула пуховик и, скрепя сердце, взяла в руки гриндерс.  Наверное, Маринка была права: он тяжёлый, летать должен клёво, к тому же, действительно, не пляжными же шлёпанцами кидаться (они лёгкие, светлые, - ухнут в сугроб, и поминай, как звали).
Наконец-то мы вышли на лоджию, крепкий январский мороз мгновенно вцепился в нос и щёки, раскаляя их докрасна. На улице было довольно темно и тихо, только свет в некоторых окнах, разноголосый смех из соседнего переулка и громкая музыка со второго этажа напоминали о том, что в этом городе всё-таки есть живые люди.
- Ну же, не дрейфь, Лёсик! – подстрекала подруга. – Кидай скорее, и пойдём откапывать!
И я решилась. Набрала полную грудь ледяного воздуха, зажмурилась хорошенько и, резко выпустив воздух обратно, ка-а-ак швыранула…
- Ва-а-ау, - услышала я не в меру восхищенный и удивлённый голос Маринки. – Ну, ты стрелок! Я бы честно, никогда до такого не додумалась…
Я осторожно открыла глаза и с любопытством перекинулась через перила, но ни в одном из сугробов, ни даже на дереве любимого гриндерса не обнаружила… Тогда мой взгляд настороженно скользнул по козырьку подъезда и… остановился на противоположной лоджии второго этажа, в решетке которой, ритмично покачивая шнурками в такт исполняемой Глюк;;zой «Невесты», невыразительным монументом застрял мой гриндерс. Застрял, по-видимому,  крепко (стальным носком) и, видимо, надолго.
- Я буду вместо, вместо, вместо неё… - пропела Маринка, - тебе ни кажется, что это знак?
Я рассеянно пожала плечами. Дело в том, что эта лоджия принадлежала не кому ни будь, а ЕМУ, Алексу, сногсшибательному блондину с нашей параллели, по которому сохли все, кто ни сох по Леонардо де Каприо (по Леонардо де Каприо сохла только Маринка, отсюда  соответственно и вывод…).
- Но я не специально, - рассеянно выдавила я.
- Да ладно тебе! – не поверила Маринка. - Теперь главное действовать!
- Ещё чего! – возмутилась я. – Никогда в жизни не бегала за парнями!!!
- Ты имела в виду гриндерсы?
- Я имела в виду ПАРНЕЙ!!!
- Да ладно, не дрейфь, Лёсик! – повторила свою коронную фразу Маринка и настойчиво вытолкала меня в подъезд. – Всё будет О.К., вот увидишь!
Щёлкнул замок, и все мои попытки достучаться до Маринки (и в прямом и в переносном смысле) встречали упорный отказ:
- Без гриндерса не возвращайся!
Я и не собиралась возвращаться без гриндерса, но и особого желания тащиться к  Алексу во втором часу ночи не чувствовала. Тем не менее, через пять минут  уже стояла этажом ниже и надавливала кнопку звонка. Может быть, звонок был слишком громкий, может быть, в подъезде было слишком тихо – не знаю, но всё во мне как будто оборвалось, и сердце как будто упало в глубокую-глубокую пропасть. Я задрожала, сама не зная отчего, и, услышав приближающиеся шаги, вдруг с ужасом поняла, что даже не придумала, что сказать… Я ожидала увидеть Алекса, но на пороге появился совершенно незнакомый парень, очень красивый: смуглолицый, темноволосый…
- Я что, такая смешная?! – не выдержала я его пронзительно весёлого взгляда и  заразительной улыбки.
-  Игорь, - представился он и протянул руку.
- Лена, - немного смутилась я и протянула свою.
- Зайдёшь?
- Нет, я…
- Хто ето та-а-м? – я услышала пьяный голос Алекса, который секундой позже выглянул из комнаты в совершенно неприглядном виде, весь какой-то лохматый, помятый с бутылкой пива в руках. И тут до меня, наконец, дошло (как же долго, чёрт возьми, до меня доходило!), что я совсем (даже ни капельки) его не люблю, и всё что я чувствовала – это не больше, чем наваждение, просто слепое проявление массового помешательства.
- А-а-а, Лёсик! – от «радости» он даже уронил бутылку. – Айда х нам.  У на-а-ас тут та-а-ак хлёво! Ой! – он икнул, поскользнулся на пролитом пиве, бестолково замахал руками и, потерпев полное фиаско в попытке ухватиться за косяк, как неуклюжий мешок с картошкой, шмякнулся навзничь.
- Ой, чуваки, он, кажется, коньки отбросил! – прогнусавила какая-то девчонка.
- Не боись, сейчас исправим! – ответил какой-то парень, и несколько рук ловко втащили незадачливого блондина обратно в комнату.
- Вообще-то я за гриндерсом, - как ни в чём не бывало улыбнулась я. Брюнет вопросительно поднял брови, и мне пришлось вкратце изложить ему наше с Маринкой недавнее приключение.
- Ну и ну! – усмехнулся он и уже хотел направиться на выручку моей собственности… - Ты не обращай внимания, ладно, у него иногда бывает. Я не пью, так что мне в принципе наплевать (мало ли, чем маленький братик балуется)…
- Так ты ему брат?! – искренне удивилась я.
- Двоюродный из Москвы, - ослепительно улыбнулся Игорь и скрылся в тёмном проёме соседней комнаты…
- Вот так всегда! Полный облом! – с досадой подумала я, - значит, он из другого города, и, значит, мне ничего не светит…
- Excise me, please!  Заминочка вышла, - из комнаты с неизменной улыбкой опять появился Игорь. – Крутая фирма, но застревания в решётке, очевидно, не предусмотрела. Короче, я его вниз вытолкнул. Нужно теперь под балконом искать.
- А-а-а, - рассеянно промычала я, - ну тогда я, пожалуй, пойду.
Я глупо улыбнулась и развернулась к лестнице.
- Погоди, а меня, значит, ждать не надо?! – обиженно поинтересовался Игорь и ловко зашнуровал свои… гриндерсы, почти такие же, как у меня, только на три размера больше.
- В них на доске гонять прикольно, - немного подумав, прокомментировала я.
- А, так значит, мы тоже экстрималы?! – улыбнулся Игорь и захлопнул дверь.
- Ну, так…маленько, - смутилась я, - только у нас особо не разгонишься: дороги – жуть, а больше, в общем-то, негде.
- А ты в Москву приезжай.
- Ага, обязательно, - пробормотала я. – Приеду покорять ваши спортивные комплексы.
- И их в том числе! Только поступи для начала куда-нибудь.
- Куда?! – я уже начинала злиться.
- Да хоть в МГУ  на журналистику!
- Да я и в ОмГУ неплохо устроюсь, - отмахивалась я. – У вас там такие конкурсы, что никаким мозгом не прошибёшь!
- Ну, я же прошиб! – не отступался Игорь. – Хочешь,  тебя порекомендую?! У меня с деканом отличные отношения…
- Да с чего ты вообще взял, что меня прельщает карьера журналиста?! –  удивилась я - По глазам вижу, - пожал плечами парень.
- Ты  телепат?! – начинала подозревать я.
- Нет, но по глазам вижу. Интуиция.
- Ну и ну, - я тоже пожала плечами. – А вот и гриндерс! Носком к подъезду… МАРИНКА!!!
- Чего?! – через несколько секунд на балконе объявилась Маринка, окинула нас заинтересованным взглядом и хитренько улыбнулась.
- Носком к подъезду! – повторила я.
- Ага! То есть к крылечку, – уточнила Маринка и сгоняла за журналом. – Это к свадьбе! К скорой!!!
- Вау, а меня пригласишь? – улыбаясь, насмешливо- таинственным голосом спросил Игорь.
- Обязательно! В качестве жениха! – не менее насмешливо выпалила я, кокетливо схватила любимый гриндерс и, шлёпая застывшими тапочками,  скрылась в подъезде.
- Я… это…за тобой зайду завтра! – рассеянно  крикнул Игорь вдогонку.
- Только не слишком рано! – с трудом подавляя смех, ответила я. – У нас ещё вызывание духов по плану и гадание на расплавленном воске!!!
Щёлкнул замок, и на площадку выскочила Маринка.
- Давай скорее рассказывай! – сгорая от любопытства, прощебетала подруга и нетерпеливо втащила меня в квартиру.
Ну, я и рассказала…
А что, если и впрямь серьёзно задуматься о журналистике?

четверг, 28 ноября 2013 г.

Александр Мецгер. "КАК КАЗАК ГРЯЗЬЮ ТОРГОВАЛ".

Побывал как-то Прохор Цыбулька в санатории и был поражен тем, что там даже грязью торгуют. У него в станице грязи столько, что на тысячу санаториев хватит, а вот не додумался же никто торговать ею в станице. У него перед двором такая лужа с грязью, что любой санаторий позавидует. А то, что она лечебная, так в этом и сомнения нет. Вон, какие жирные свиньи выросли в той луже. А гуси Демьяниха, что живет напротив, сколько лет их в его луже выращивает, не гуси, а жирафы. По началу Прохор удивлялся: почему это везде сухо, а у него даже в жару лужа не пересыхает, а потом выяснилось, что это Демьяниха в ту лужу по ночам подливает для своих гусей воду из колонки.
-Хорошо, что лужу не засыпал, - подумал казак, - начну и я грязью торговать.
Посоветовался со знающими людьми, и те предложили ему сначала приватизировать лужу, ну а затем сделать рекламу. В администрации удивились желанию Прохора, но не отказали. И вот Цыбулька стал хозяином лужи. В нужный день, когда приехала пресса, появились калеки, нуждающиеся в лечении. Первая приковыляла старуха на костылях. Прохор вежливо проводил ее в лужу. К тому времени у лужи собралась вся станица, понаблюдать за чудачествами земляка. И у всех на глазах эта старушка, не пролежав и часа в грязи, вдруг вскочила и радостно закричала:
- Какое счастье, я опять могу ходить!
Потом она вылезла из лужи и пошла мыться в душ, а к Прохору уже привезли следующего больного. Это был пожилой мужчина. При помощи двух молодых людей он дошел до лужи и, не раздеваясь, плюхнулся в грязь. Станичники с замиранием сердца следили за происходящим. А вокруг уже бегали корреспонденты, фотографируя лежащего в луже человека. Менее чем через час, мужчина пошевелился и сел. Посидев немного, он поднялся и самостоятельно выбрался из лужи. Его окружили журналисты.
- Не поверите, - стал рассказывать мужчина, - более десяти лет страдал от радикулита, ничего не помогало. А сейчас чувствую себя, словно заново родился.
Шум и крик изумленной толпы невозможно было передать. Все хотели продолжения, но Прохор объявил, что на сегодня его лечебница закрыта, а желающие принять ванны или купить грязь, могут записаться у его жены.
Толпа неохотно расходилась, обсуждая необычное происшествие. А Прохор в это время ставил магарыч своим дальним родственникам, приехавшим специально, чтобы устроить это представление и поддержать бизнес своего родыча, конечно, не бесплатно.
Ночью Прохора разбудил яростный лай собаки. Взяв фонарик, казак вышел на крыльцо. Смутное подозрение повело его к приватизированной луже. Мелькнувшая тень вызвала у него подозрение. Прохор направил фонарик и осветил Демьяниху с двумя ведрами, наполненными грязью.
- Ах ты воровка, - возмутился Прохор.
- Та тоби, чи грязи жалко, - стала оправдываться Демьяниха.
- Я на тебя в суд подам, - пригрозил казак.
- Так у меня всю грязь растащат, - думал Прохор, возвращаясь домой, - надо бы забор поставить.
Следующую ночь собака совсем не дала Прохору уснуть. Он без конца выскакивал на улицу, а зловещие тени то появлялись, то исчезали. Не зря во время войны станица прославилась своими казаками-пластунами. На утро лужа увеличилась вдвое. Известие о чудо-луже Прохора, с подачи журналистов, разлетелось по всей округе, и все станичники были уверены, что бизнес Цыбульке принесет небывалые доходы.
Первыми к Прохору приехали из налоговой инспекции, они потребовали, чтобы Цыбулька немедленно оплатил налог с прибыли, оформил документы на предпринимательскую деятельность и лишь затем он сможет заниматься бизнесом. Потом приехала милиция. Они посоветовали, пока по-хорошему, поставить вокруг лужи сигнализацию, камеры видео наблюдений и установить круглосуточное дежурство, можно даже с почетным караулом. Не забыли приехать и из пожарной охраны. Они выписали штраф, так как лужа не имела огнетушителей. Приезжали из санэпидемстанции, тоже выписали штраф. Каждому из проверяющих, Прохор делал подарки: разрешал бесплатно окунуться в луже. К вечеру подъехал какой-то авторитет из криминальной среды. Он предложил свою крышу взамен на пятидесяти процентную долю от выручки.
- Если не хочешь, что бы тебя утопили в твоей же луже,- пригрозил он.
Потом пришел батюшка просить на ремонт церкви, намекнув Прохору, что Бог может от него отвернуться. Приходил завхоз из школы просить деньги, приходили из больницы, и даже незнакомая женщина пришла попросить денег на аборт.
Когда, ночью, Прохор подсчитал, кому и сколько он должен заплатить, то схватился за голову:
- Мне жизни не хватит, что бы со всеми расплатиться, прежде, чем я открою бизнес.
Никто не видел когда и куда уехал Прохор, но на следующий день приехало два КАМАЗА, груженные щебнем, и засыпали лужу.
- Видно не пришло еще время в станице бизнесом заниматься,- объяснял Прохор землякам.
А вот Демьяниха, говорят, еще долго торговала грязью, толи наворованной у Прохора, толи своей собственной.

Илья Семененко-Басин. "ИЗ ДНЕВНИКА".

Из дневника Ильи Семененко-Басина. Автор дневника родился в 1966 году, то есть в 1988-ом ему двадцать два года. 

12. 12. 88.
Купил в бук-е Письма Ван Гога.
Ночь. Читаю (для себя) «Проле.<тарская> рев.<олюция> и ренегат Каутский». Ленин пишет: должен править класс, а не партия. У нас правит партия, а не класс. Второе. Цитата Энгельса «Об авторитете» ясно говорит – революция – кровь, насилие, штыки, страх для побеждённых от оружия победителей, авторитарность. Если у нас революция продолжается, то и эта кровавая каша – вещь, так сказать, не прошедшая, но долженствующая быть? <...> И всё время возвращаюсь к мысли – по Ленину революция – это война. Если «революция продолжается» - продолжается и война? <…>

Комментарий 2013 года: «Революция продолжается» - название программного текста главы КПСС М. Горбачёва. Текст был опубликован в 1987 г. к 70-летию революции.
________________________________

Поздний вечер 16. 5. 89.
<…> Люди бешено скупают соль. Вчера в магазине (мамин рассказ) продавщица, затырканная очередью-толпой, весело комментировала: Всё распродали! В один день – всё, что с января лежало!
Мыла нет уже ок.<оло> года. Бешено скупают спички, «должны пропасть» чай и зубные щётки… Но каков джентльменский набор: соль, спички и мыло. Какая точность! Психоз толпы работает по вечным законам и механизмам. Когда в н.<ачале> <19>50х (до 53) приближалась III мир.<овая> война, обыватели запасались тем же: Соль, Спички и Мыло… Наш советский Символ веры. Соль, Спички, Мыло. ССМ.
____________________________________

Утро 24. 8. 89.
В Москве холодная погода. Скоро пойдут дожди, будут мокрые стёкла, «плачущее» небо, холод и лёгкость. <…> Книги стихов (да и вообще – книги) перестали покупать. В буках в то же время цены подскочили в 3-4 раза (для меня – бедствие). Явно все устали от чтения – смотрят видео или TV. Читают ли груды журналов? Скорее всего – да. Но книги уж точно забыты, забыты… Надо собирать коллекцию – а то вообще отомрёт отрасль полиграфии – книгопечатание. Тогда буду читать свои томики в домике.
Общество явно устало от разоблачений. Вообще – устало от «этого всего». <…>

26. 8. 89.
<…> Я чувствовал себя частенько человеком прошлого. С недавних (очень недавних) пор я стал переживать намного острее – будущее. Верно, я скорее человек – будущего.
________________________________

18. 5. 89.
В электричке 14го думал: мастерство – максимум коммуникации с материалом.

20. 5. 89.
<…> Состояние неуверенности, очень сильное за последние 2 – 3 года (когда все увидели, в какой мы трясине etc.) – и вот результат: массовый психоз толпы (скупка соли и т.д. – бессмысленно!). Привет, Ортега-и-Гассет! <…>

_______________________________

1 сент.<ября 19>89 г.
<…> 3-го будет митинг «Памяти» у нас (у метро) – против «нац<ионализ>ма» Прибалтики… за советскую власть etc. Дают в листовке цитату из Ленина и гимна СССР.<…>

Комментарий 2013: О митинге общества «Память» извещали листовки, расклеенные на столбах возле одной из станции московского метро.

22. 10. 89.
«У абстрактного искусства есть по крайней мере одно преимущество в том, что оно не нападает ни на догму, ни на мораль».
Папа Иоанн XXIII
(межд.<ународная> худ.<ожественная> выст.<авка> в Венеции, 1950-е гг., он ещё кардинал Ронкалли).

28. 11. 89.
<Несколько суждений художника В. С. Грибкова, сказанных мне в кулуарах искусствоведческой конференции в МГУ:>
«Творчество – создание полифонической структуры. В этом надо опираться на культуру. Карнавальность – лишь психотерапия. Творчество – спасение от фрустрации. Информационная культура – ещё одно грядущее убийство (изменение человека, чувственности etc.)».
______________________________

Из дневника Ильи Семененко-Басина:

24. 12. 89.
На шоссе (о. А.<лександр Мень> говорит в машине):
Выходят эти – в тюбитейках, – и у них свои проблемы, их всё это (Москва, Прибалтика) не интересует. Империя не может быть либеральной. Тогда она не империя! А у нас удерживается империя. Итак – либо взять всех в кулак, сжать – и будут все едины. Либо действительно либерализация – но тогда рухнет империя. Но это нормально. Пусть будет.

Комментарий 2013 года: Сказано было о. Александром Менем по поводу выступлений на съезде депутатов СССР, проходившем в то время в Москве.
______________________________

26ое янв.<аря 1990 г.>
«Не презирай мечты своей юности».
В. Грибков (мне написал).

5. 2. 90.
<…> Ощущение приближающегося хаоса и конца. Впрочем, и в катастрофе 1918–21 кое-кому удалось выжить, так что будем надеяться на силы небесные. <…>

13. 2. 90.
«Он много читал по ночам и в дождливые дни, и очень скоро принюхался к тому особому запаху – запаху тюремных библиотек, – который исходил от советской словесности».
Вл. Набоков. «Подвиг».
______________________________

Из дневника Ильи Семененко-Басина:

22 <мая 1990 г.> Никола Вешний.
<…> Брат О.Т. – В.Т. – летом 89 г. рассказывал: Он вернулся из армии где-то несколько лет назад <…> Служил на границе (где-то северо/запад). Часто по морю (в Скандинавию) плыли на катерах etc. лодках – близко – «перебежчики границы». Их не ловили – догоняли на вертолёте и кидали сверху вниз гранату. Они, естественно, гибли, тонули. Рассказывает со смехом. О. ему: зачем? можно было бы догнать, поймать, но – убивать? В. (возмущённо): Это же уголовники! (Святая уверенность! Сверху видел, что – уголовники?). Вот как (в частности) оканчивается исход… Об этом не написал ещё никто.

Комментарий 2013: Реальные имена заменены инициалами.

19 окт.<ября 1990>
«Когда ты спрашиваешь меня, что такое искусство, я этого не знаю, когда ты не спрашиваешь меня об этом, я знаю».
Эль Лисицкий
40 дней <со смерти о. Александра Меня>. Служил <митрополит> Ювеналий.
Слом эпох; слом времени – пауза в культуре.

Комментарий 2013 года: В конце 1990 г. основной темой дневниковых записей была смерть о. Александра Меня (9 сентября 1990 г.), ставшая в то время своего рода водоразделом в восприятии мною своей личной истории.
______________________________

6 ноября <1990 г. >

На днях, 4го, были в Авдотьино, в 16ом психдиспансере. Искали мы там Яковлева. Увы, две тётки у входа сказали, что дня 3 – 4 назад его перевели в 30ый интернат в Москве на Варшавском шоссе. Погуляли по территории монастыря, вновь подошли к входу. Там два санитара подтвердили слова о 30ом интернате. Но предложили поговорить с дежур. врачом. И врач нас огорошил – Яковлева-де забрала тётка и увезла в Полтаву 1,5 – 2 месяца назад (!!?). И добавил, что когда Яковлев вернётся, будет вновь здесь, в 16ом диспансере. Мы идём, ничего не понимая, к выходу. По дороге спросили ещё одну санитарку – она ничего не знает. У ворот поговорили с хмурым вахтёром (сторожем?), кот.<орый > ничего толком не сказал. Игорь Вишневецкий тайком записал на диктофон разговор с леч. врачем, незнающей санитаркой и сторожем. Жаль, что не удалось ему записать тех санитаров. Но всё же – документ. Ездили (и вернулись ни с чем) Боря <Сафронов>, Таня Федичкина, Игорь Вишневецкий и я. Пейзаж потрясающий – охры, зелёное; еловый лес ночью, дорога с машинами – зарево, поднимающееся из-за горы. Стылые, мистические пейзажи – река, коричневый берег за лесом, всё в тумане. Потрясающая прогулка (на Казанскую Б.<ожию> М.<атерь>). В автобусе разговор с Игорем об Америке. Он: Это смесь Италии с Китаем (о цветовой гамме).

Комментарий 2013 года: Речь идёт о поездке к художнику Владимиру Яковлеву (1934 – 1998), находившемуся в одном из интернатов Москвы. В поездке участвовали: художник Борис Сафронов, художница Татьяна Федичкина, поэт Игорь Вишневецкий, Илья Семененко-Басин.
_____________________________________

<Ноябрь 1990, дата отсутствует>
Из разговора в пятницу:
Свобода – воздух искусства. Творчество как Божий дар реализуется только в пространстве свободы. Но пространство свободы располагает к игре. Поэтому творчество и игра стоят в связи.
____________________________________

2 марта <1991>
<…> Новый Геркуланум, пепельные ели. Ярко-голубое (апрельское) небо, ярко-красные церкви в Новодевичьем, ярко-белые на них архитектурные элементы… Трубы с ярко-белым дымом на ярком небе. Лёд, скользишь, щуришься от солнца. И эти пепельные ели около Новодевичьих прудов. <…>
____________________________________

13. 1. 91.
Третьего был в консерватории. 2ая симфония Прокофьева – тема филоновская: космогенез как апокалипсис (и апокалипсис – как возрастание, созревание, генезис мира).

Ночь на 26ое янв.<аря 1991 г.>
Такое впечатление, что времени остаётся всё меньше и меньше. Ковалёв считает, что время скоро кончится, и мы будем продолжать жить уже без (в смысле – после) времени. (Это со слов Игоря Вишн.<евецкого >).
«После времени» наступает сейчас.

Комментарий 2013 года: В тексте упомянут мой друг поэт Игорь Вишневецкий, рассказавший, в свою очередь, о некоторых суждениях своего друга философа Ковалёва, занимавшегося тогда философией времени. По словам Игоря, Ковалёв расценил убийство о. Александра Меня как «слом времени».

1. 2. 91.
Меня уже несколько дней занимает мысль: если был дописьменный период в истории цивилизации, то не будет ли и послеписьменный? И что это такое – не информатика ли, вкладывающая текст в память компьютера? Тогда – не вступаем ли мы уже в послеписьменную эпоху? Слом времени.

7. 2. 91. Память мучеников и исповедников.
<…> Деморализация, разложение сменили социальную активность моих возлюбленных сограждан. <…>

16. 2. 91.
Был у Вадима Луговского. Прекрасный художник! Его работы (и холсты, и «ежедневные рисунки») – это уже не быт, и ещё не условность. И на этой грани возникает некое дрожание смыслов. <…>

Комментарий 2013: Речь идёт о московском художнике Вадиме Луговском.
____________________________________

19. 8. 91 Преображение Господне. <Таллинн>
Пришли из Никольской церкви, причастившись св. Тайн. По радио – обращение ГКЧП; в Москве + 20, на часах 13 <часов> 52 <минуты>. <…>

20. 8. 91. <Таллинн>
9 ч.<асов> утра – танки в 30 км от Таллинна. Призыв правительства Эстонской республ.<ики> сохранять спокойствие и не допускать кровопролития.
День. Всё тихо. Танки пошли в казармы. В город самолётами прибыли Чёрные береты (300 человек), но я их ещё не видел.

21. 8. 91. <Таллинн>
Ночью пытались взять телецентр. В городе спокойно, изредка мелькают солдаты, по каким-то надобностям отлучившиеся из казарм. Вчера и сегодня – прекрасное купание: ветер, слабое солнце, валы с пеной. Радио местное (эстонское) и из Питера. Вчера провозглашение независимости Эстонии.
Написать натюрморт с обломком черепа. <…>

22 августа <1991> <Таллинн>
Утро. Войска уходят. Из Эстонии уже вышли. Мы их так и не увидели (о чём, впрочем, не сильно жалею). <…>
____________________________________

5 окт.<ября 1991>
Стоит хорошая осенняя погода – та грань холодных дней, которую я так люблю. К сожалению, не имею времени заниматься живописью. Это меня очень тяготит.

11. 10. 91.
Гражданская война всё ширится и ширится. Чечня восстала. Как в Гиппоне во времена Августина. Взыскуйте Града Небесного.

12. 10. 91.
Ключевые слова сейчас: Пустыня; В стенах Гиппона.

13. 10. 91.
<…> Осень в жухнущем золоте, повитая полупрозрачной дымкой, по вечерам туман… Как хорошо. Как хороши дни на краю пропасти. Это «равнодушие природы» – иногда оно даёт отраду, потому что неравнодушие человеческого мира, политики и цивилизации в их взаимном кризисе – готово свести с ума <…>

28 окт. <ября 1991>
<…> Доклад Ельцина о нов.<ом> эконом.<ическом> курсе. День надежды для меня (впервые за все годы «Перестройки»). Это может изменить к лучшему. Собственно, реформ до сих пор и не было, это – первые. А семья наша уже еле-еле сводит концы с концами. Нищета, что называется, дышит в затылок.

9. 12. 91.
Ощущение такое, что Россия вымерла. Я еду в метро, всюду многолюдно, в газетах – страсти миллионов и сотен тысяч… Но в то же время такое ощущение, что всё это призрачно. <…>


Александр Мецгер. "ЛИШНИЕ ЛЮДИ".

Тёплый порыжевший сентябрь напоминал, что наступила осень, и приглашал порадоваться последним погожим дням. Под раскидистой вишней сидел не старый еще человек. Но уставший, судя по опущенным плечам и согнутой спине, а также глубоким морщинам на лице.
Его одинокая фигура, в старенькой одежде, вызывала жалость. Безропотно ожидая неумолимую зиму, всем своим видом он, как бы, подчёркивал уже наступившую осень.
Сергей Иванович Колобов, недавно ушедший на пенсию, сидел, погрузившись в невесёлые мысли. Похороны любимой жены Ольги сделали его жизнь пустой и безрадостной. А вечные попрёки сына, унижения со стороны невестки, сделали её вообще невыносимой. Единственное, ради чего ему ещё хотелось жить, была внучка Танюшка. Только она его любила и жалела.
- Что произошло? - задавал себе не раз вопрос Сергей Иванович,- почему его родной сын стал относиться к нему, как к врагу? Где же мы его упустили?
Как-т о, ещё до армии, сын пришёл домой пьяный и затеял скандал. Мать пыталась пристыдить его, но он, скривив гримасу, презрительно выплеснул ей в лицо фразу, от которой впервые у матери случился сердечный приступ.
- Что вы за родители?- кричал он,- вы обязаны построить мне дом, купить машину и обеспечить хорошей работой. А чего вы добились за свою жизнь? Посмотрите, как живут другие?
- Но я никогда не воровал, как эти другие,- возразил Сергей Иванович.
- Ну и дурак! - зло отрезал сын.

Сергей Иванович стал вспоминать, как они с женой радовались рождению сына. Наследника решили назвать Владимиром+ Сергей Иванович теперь ходил по станице с гордо поднятой головой. Каждое желание сынишки было для него законом.
- Я в детстве ничего не видел, так пусть хоть сын не знает нужды,- говорил он Ольге, когда она в очередной раз с укором качала головой.
Когда Володька подрос, то стал воспринимать любовь родителей, как унизительную необходимость. Если его просьбы не выполнялись, он начинал высмеивать отца в присутствии своих друзей. Лишь при матери он сдерживал свои эмоции.
Окончив школу на тройки, Владимир не захотел дальше учиться.
- Погуляю до армии,- заявил он,- а там видно будет.
Проводы сына в армию Сергею Ивановичу обошлись в копеечку. На них Владимир пригласил всех своих друзей и одноклассников. Чтобы ежемесячно высылать ему посылки и деньги, пришлось идти подрабатывать, вечерами и в выходные.
В письмах Владимир просил у родителей прощения за свои поступки и обещал, когда вернётся, заботиться о них. Только сейчас ему нужны деньги, чтобы выжить там.
Настал день, когда, возмужавший Владимир, вернулся домой. Он обнял отца, мать+ и с этого же дня начались его пьянки. Целыми днями он спал, а вечерами уходил к друзьям. Приходил под утро, пьяный.
- Всё будет путём,- говорил он матери,- могу же я после армии отдохнуть.
Отдых растянулся на полгода.
Однажды Владимир привёл домой девушку.
- Может, теперь возьмется за ум?- облегчённо вздохнула Ольга.
И, действительно, Владимир устроился на работу, стал реже выпивать.
- Ох, и невесту нашёл себе ваш сынок,- качали головами соседки, она же и Крым, и Рим прошла.
Вся в свою мать.
- Сын говорит, что из таких хорошие жёны получаются,- как бы успокаивая себя, отвечала Ольга.
Не прошло и месяца с того разговора, как Владимир заявил, что хочет жениться. Сергей Иванович был готов к этому. Свадьбу решили сыграть на подворье жениха. На этом настояли сваты.
- В одном месте отгуляем, и расходов будет меньше,- заявил отец невесты.
Сергей Иванович согласился, не предвидя, какие вызовет это последствия. Все расходы на свадьбу легли на плечи Сергея Ивановича и Ольги. Три дня длилась свадьба и ещё неделю гости приходили опохмеляться. Сергей Иванович и не предполагал, сколько родственников у его сватов. Наверное, не было человека в станице, который бы не побывал на свадьбе у его сына.
На подаренные гостями деньги молодожёны решили поехать отдыхать на море, а Сергею Ивановичу предстояло с женой ликвидировать последствия затяжной попойки. Все долги легли на его плечи. Родители невесты подняли его на смех, когда он заикнулся о деньгах, и обозвали его жмотом.
- Давай поселим молодых в доме, а сами перейдём в кухоньку?- предложила Ольга, когда молодые вернулись с моря,- у них будут дети, им понадобится много места. А нам и кухоньки хватит.
Сергей Иванович, тяжело вздохнув, согласился. Молодожёны с радостью восприняли эту весть и в тот же день переселили родителей. Теперь все питались на кухне. Деньги на продукты и коммунальные услуги Ольга запретила брать с молодых.
- Пусть поживут в своё удовольствие,- заявила она.
Также она стирала им и убирала у них в доме.
Это произошло осенью. Сергей Иванович с женой решили сделать подарок на день рождения невестки. Ольга долго решала, что бы ей подарить и, в конце концов, выбрала кофточку. За два дня до праздника, Владимир подошёл к матери и спросил:
- Ты приготовишь на стол?
- Конечно, сынок,- обрадовалась мать предложению сына.
До этого он не разговаривал с ней из-за того, что мать намекнула ему, что неплохо бы его жене вставать пораньше и помогать по хозяйству, а не спать до обеда.
Два дня она готовила и вычищала дом, а Сергей Иванович ходил в магазин за покупками.
В день, когда должны были приехать гости, Владимир зашёл в кухню и предупредил:
- Вы бы не показывались во дворе, когда гости приедут. У нас своя компания, свои разговоры, а вы их будете стеснять.
- Конечно, конечно,- засуетилась мать,- гуляйте, мы вам мешать не будем. Вы молодые, что там нам старикам делать? А посуду я потом перемою. Вот, возьми от нас подарок передай,- и Ольга протянула сыну розовую кофточку.
- Передам,- кивнул головой Владимир и пошёл встречать гостей.
Сергей Иванович смотрел телевизор, когда Ольга, схватившись за сердце, отошла от окна.
- Что с тобой?- обеспокоенно проговорил Сергей Иванович и бросился к жене.
- Ничего,- прошептала она и присела на диван. Это был второй её сердечный приступ.
А за окном, Владимир приглашал зайти в дом родителей Анны. Он что-то весело им рассказывал и суетливо бегал вокруг, угодливо предлагая свои услуги. Сергей Иванович всё понял без слов.
- Может, их и не приглашали, а они сами пришли,- проговорил он, чтоб хоть как-то успокоить супругу.
Почти до утра из дома доносились весёлые крики и музыка. Несколько раз Владимир с тестем выходили курить и сват, изрядно подпитый, учил зятя, как нужно жить. Владимир, как дворняжка, заглядывая ему в глаза, поддакивал и кивал головой. Рано утром мать ушла в дом мыть посуду, а Сергей Иванович отправился на работу.
С рождением внучки всё изменилось. Ольга и днём, и ночью не отходила от маленькой Танюшки.
Когда Анна перестала кормить малышку грудью, то и совсем забрали её в кухню. Теперь Сергей Иванович, по очереди с женой, вставал менять пеленки и укачивать внучку. Но это их не пугало, а наоборот, придало смысл их жизни. Всю свою любовь они отдавали Танюшке. Грубость сына и презрительное отношение невестки их уже не раздражали. Наоборот, они всячески пытались им угодить, лишь бы они не надумали отобрать у них ребёнка.
Однажды, Ольга случайно услышала разговор невестки со своей матерью:
- Я так устаю с ребёнком, ночами не сплю. А его родители хоть бы раз помогли.
Не стерпела Ольга и стала стыдить невестку:
- Да как же тебе не стыдно? Ты же к ребёнку и не знаешь, с какого боку подойти.
Позже Ольга сильно пожалела, что вмешалась в разговор. Анна забрала ребёнка и сказала, что больше она его не увидит. Целую неделю Ольга простояла ночами под окнами дома, пытаясь разбудить Анну к плачущей Танюшке. Через неделю она, склонив голову, попросила у Анны прощения.
Анна, скривив губы, разрешила и дальше нянчить ребёнка. За эти дни, она и сама вымучилась и не знала, как примириться со свекровью. Тогда-то и прихватил Ольгу очередной сердечный приступ.
Сергей Иванович, снова и снова, до мельчайших подробностей вспоминал свою жизнь. Вот они с Ольгой собираются вести внучку в первый класс.
- Сидите дома,- процедила Анна и с Владимиром повели Танюшку в школу, на праздник. Пока их не было дома, Ольга тайком вытирала слёзы, а Сергей Иванович со стороны наблюдал за школой. Он не хотел, чтобы его заметила невестка или сын. Когда он вернулся, то застал жену с сердечным приступом.
Теперь Танюшка приходила в кухню только делать уроки и кушать. В доме ей выделили отдельную комнату. Каждую свободную минуту Сергей Иванович старался провести с внучкой. Они гуляли по парку, а он рассказывал ей о своей жизни. Вместе они придумывали сказки. Им вдвоём было легко и весело. А в это время Ольга готовила обед и с нетерпением их поджидала.
Случилось это поздней осенью, по какой-то иронии судьбы, все неприятности выпадали ему именно на это время года. Анна разругалась с Владимиром и, забрав Танюшку, ушла к родителям.
Целую неделю, пока не было внучки, Ольга проплакала, а Владимир был в запое.
С утра он уходил опохмеляться, а вечером, в лучшем случае, приползал домой. Чаще его привозили. Как-то, проспав до вечера, он явился в кухню и стал требовать деньги на водку. Ольга пыталась его пристыдить, и тут Владимира словно прорвало:
- Это ты, старая ведьма, виновата, что от меня ушла жена,- кричал он,- думаете, я не вижу, как вы настраиваете дочку против нас? Да если бы не вы+
- Замолчи,- не сдержался Сергей Иванович,- как ты смеешь так на мать говорить.
- А ты вообще заткнись, пока я тебе рога не скрутил, старый ублюдок. Всю жизнь прошлялся, а я голодный и в обносках ходил.
- Какая же ты неблагодарная сволочь!- вспылил Сергей Иванович и у него сжались кулаки.
- Ах, ты, гнида!- взревел Владимир и, размахнувшись бросился на Сергея Ивановича.
- Перестаньте!- крикнула Ольга и бросилась между отцом и сыном.
Кулак, предназначенный Сергею Ивановичу, попал в висок Ольги. Вскрикнув, она медленно опустилась на пол.
Сергей Иванович бросился к ней. Владимир, вмиг протрезвевший и перепуганный, наклонился над матерью:
- Мамочка, мамочка, прости, я не хотел,- повторял он.
Скорая помощь, забрала Ольгу в больницу. Там, не приходя в сознание, она скончалась.
Когда вернулась Анна с внучкой, Сергей Иванович не помнил. Все эти дни он ходил, как в тумане.
Даже, Танюшка, теребившая его за руку, и требовавшая ответить ей: "Где бабушка?", - не смогла вывести его из этого состояния.
Врачи констатировали смерть от сердечного приступа. Про то, что сын ударил мать, промолчал и Сергей Иванович, и Владимир.
Заботу о похоронах взяли на себя родители Анны и сердобольный сват, в течение недели, приходил с выпивкой к Сергею Ивановичу. В пьяных разговорах, ему запомнилось лишь, как сват его убеждал переписать дом на молодых.
- Много ли нам жить осталось,- твердил он,- завтра-послезавтра помрёшь, а детям потом с оформлениями документов мучаться.
Каким - то краем сознания, Сергей Иванович понимал, что неспроста его спаивают, но ничего не мог с собой поделать. Водка будто заглушала боль, но ненадолго.
Сергей Иванович решил взять себя в руки. Стыдно было перед внучкой, ходить небритому и пьяному.
- Ольге это не понравилось бы,- думал он.
Теперь, когда готовить и стирать приходилось Анне, Сергею Ивановичу совсем не стало места в кухне. Ему отделили угол, куда поставили кровать и прикрыли ее раздвижной шторой. Разговаривали с ним только тогда, когда ему приходила пенсия. Ему оставляли тысячу рублей на мелкие расходы. Большую часть этих денег Сергей Иванович тратил на гостинцы внучке. Они вместе шли в магазин и Танюшка, счастливая и радостная, показывала на сладости, которые не так часто видела. Потом они сидели в парке, на лавочке, и в эти моменты Сергей Иванович чувствовал себя самым счастливым человеком.
Как - то соседка попросила Сергея Ивановича починить ей крыльцо. В тот же день, вооружившись инструментом, он пошёл к ней. Соседка покормила соседа, налила две стопки и дала ещё бутылку на дорогу. В следующий раз его пригласила другая вдовушка. Здесь ему ещё деньги дали. Так Сергей Иванович стал подрабатывать. Теперь он был, как говорится, и сыт, и пьян. Одна из вдовушек предложила даже Сергею Ивановичу перейти к нему жить. От такого предложения Сергей Иванович немедленно отказался.
- Как же я могу предать память об Ольге?- возмутился он,- и Танюшку мне тогда не дадут видеть.
Не мог он предположить, что сын с невесткой только и ждут, чтоб он со двора ушёл.
Вечерами, когда Сергей Иванович оставался один, к нему прибегала Танюшка и с увлечением рассказывала о школьных новостях. А Сергей Иванович ждал момента, чтобы обрадовать внучку очередным подарком+
Тяжело вздохнув, Сергей Иванович тряхнул головой, как бы отбрасывая тяжёлые воспоминания,и направился за инструментом в сарай. Сегодня он обещал одной одинокой старушке подлатать крышу. Старушка щедро расплатилась с мастером и на дорожку ещё дала поллитровку.
Вечером Владимир застал отца, когда тот, в своём уголке, собирался скромно поужинать. Увидев бутылку, сын стал обзывать Сергея Ивановича алкашом и пообещал выгнать его со двора или отправить на лечение в психушку. Сергей Иванович не сразу понял, что Владимир пьяный и лишь когда он стал требовать, чтобы тот отписал ему дом, наконец, понял причину его прихода.
- Тогда ты меня точно выгонишь из дома,- возмутился он,- ты мать загнал в могилу. Теперь от меня хочешь избавиться?
У Владимира глаза налились кровью. Подскочив к отцу, он схватил его за грудки:
- Это ты мать своими гульками угробил,- прошипел он,- всю жизнь от неё тягался. Думаешь, я не знаю?
В это время дверь кухни открылась и зашла Танюшка.
- Папа, папа!- закричала она,- отпусти дедушку!
Владимир оттолкнул от себя Сергея Ивановича, грязно заматерился и вышел из кухни, громко хлопнув дверью. Танюшка стала успокаивать Сергея Ивановича:
- Не волнуйся, дедушка, вот я скоро вырасту, выйду замуж и заберу тебя с собой. И никто, и никогда не будет больше на тебя кричать.
- Спасибо Танюшка,- вздохнул Сергей Иванович,- меня и так никто не обижает. Это просто папа твой немного выпил.
Распахнулась дверь и в комнату влетела Анна.
- Пошли немедленно домой!- закричала она на Танюшку,- дед тебя не любит, не хочет дом на нас переписывать. Смотри, он по старушкам ходит, ещё заразит тебя какой-нибудь болезнью,- и она потянула дочку из кухни.
Сергей Иванович не помнил, как выпил сначала одну бутылку, потом, достав припрятанную, начал и её. Проснулся он от страшной жажды и головной боли. С трудом поднявшись, допил из начатой бутылки и снова провалился в небытие.
Третий день Сергей Иванович не выходил из запоя, никто из родных не мог понять, откуда он берёт спиртное. А Сергей Иванович по ночам, пока все спали, ходил к сердобольной соседке. Деньги у него были, да она и в долг ему никогда не отказывала.
На четвёртый день у Владимира кончилось терпение.
- Что мне с ним делать? Когда он пить прекратит? Вот отвезу его в дом пасечника на неделю, там быстро протрезвеет.
Дом пасечника находился в пятнадцати километрах от села. Когда-то в нём жил пасечник, потом он уехал и дом остался пустой. Этим воспользовались местные пчеловоды. Весной они вывозили свои ульи в поле и жили в заброшенном доме до глубокой осени. Как раз, в это время дом был уже пустой. Пчеловоды, как могли, поддерживали порядок во временном жилище. Были здесь и печка, и стол, и кровать. Даже охотники, зимой, не брезговали этим временным пристанищем, чтобы погреться, поэтому можно было здесь найти и дрова, и соль, и даже чай.
- Ну и отвези,- ответила Анна,- только еды положи, а то помрёт с голода, а нас обвинят.
- Не подохнет,- сплюнул Владимир,- четвёртый день не ест, только пьёт. Протрезвеет, проголодается, сам придёт.
В тот же день, погрузив Сергея Ивановича в машину, Владимир отвёз отца в заброшенный дом, оставив ему бутыль с водой, спички и булку хлеба.
На следующий день Танюшка забеспокоилась:
- А где дедушка?
- В гости уехал,- ответила Анна,- скоро вернётся.
Ещё через день начался дождь, который не прекращался две недели.
- Ты бы съездил, узнал, что с отцом,- забеспокоилась уже Анна.
- Я, что, пешком туда пойду?- возмутился Владимир,- туда сейчас даже трактор не доедет.
- Может с ним что случилось?- не унималась Анна,- ты ему хоть продукты положил, что я наготовила?
- Что с ним случится? Не помрёт. Я ему булку хлеба положил, а больше ты мне ничего не давала.
- Как не давала?- вскрикнула Анна. Она побежала в кухню и за шторой обнаружила сумку с продуктами.
- Как ты мог забыть?- возмутилась она,- он, не дай Бог, там окочурится, а нас обвинят.
- Всё равно, раньше, чем ударят морозы, я не смогу туда проехать,- ответил Владимир.
Сергей Иванович проснулся оттого, что его трясло, то ли от холода, то ли с похмелья. От неудобной позы ныли все кости. Сергей Иванович пошевелился, раздался жалобный скрип кровати, больно резанувший мозг.
- Где я?- с удивлением задал себе вопрос Сергей Иванович, приоткрыв глаза.
В полутёмном помещении он разглядел стол и грубо сколоченный шкаф. Дальше виднелась печка. Маленькие окошки, давно немытые, с трудом пропускали свет. Сергея Ивановича затрясло ещё сильней. С трудом приподнявшись, он облокотился на стол и под унылый скрип кровати, наконец, приподнялся. Голова кружилась так, что приходилось держаться за стол. Желудок требовал заполнить пустоту, но мысль о еде вызывала тошноту.
- Сейчас бы опохмелиться и поесть,- мелькнула мысль.
Сергей Иванович стал оглядываться.
- Как же я сюда попал?- снова задал он себе волнующий вопрос.
Продвигаясь вдоль стола, приблизился к окну. Протерев стекло рукавом, выглянул и не поверил своим глазам. За окном, сквозь деревья, просматривалось поле. Сергей Иванович медленно опустился на лавочку. Какое - то нехорошее чувство не покидало его.
- Вот Оленька, кажется, сынок нашёл способ от меня избавиться,- вздохнул он.
Со стола Сергей Иванович взял бутыль с водой и с жадностью сделал несколько глотков.
Также на столе лежал объеденная булка хлеба. Видно, пока он спал, мыши устроили здесь пир.
Сергей Иванович отщипнул кусочек с нетронутой стороны и, не разжевывая, проглотил. От выпитой воды его снова затрясло.
- Надо что-то делать,- подумал он и медленно побрёл к выходу.
Начинался рассвет. Листья ещё не осыпались, но при первом морозе деревья готовы были оголиться. Было сыро и прохладно. Сергей Иванович узнал дом пасечника. Когда-то он здесь бывал.
Вот, значит, куда меня сынок определил,- с горечью подумал он, - даже продуктов не положил. Пойти пешком? Дойду ли? А кто меня там ждёт? Кому я там нужен? Только всем мешаю.
Эти горькие мысли молнией пронеслись его в голове:
- Так, что, с голода здесь умирать? Они этого только и ждут.
Сергей Иванович вернулся в комнату. Он стал рыться в шкафу, но, кроме соли, ничего там не нашёл.
- Сейчас растоплю печь, а потом что-нибудь придумаю,- решил он.
На столе лежал коробок спичек. Сергей Иванович стал чистить от золы печь. Потом он заложил дрова, предусмотрительно кем-то сложенные рядом и стал искать, чем бы растопить печку. Он перерыл всю комнату но не нашёл ни клочка бумаги. Тогда он попробовал разжечь кору. Кора дымилась, но так и не разгоралась. Спички подходили к концу. Сергей Иванович начал нервничать.
- Без тепла я скорей отдам Богу душу, чем от голода,- подумал он.
По его морщинистым щекам потекли слёзы:
- неужели так и умру, не попрощавшись с внучкой,- подумал он,- нет, завтра пешком пойду. Только бы сегодня переночевать, и пойду,- твёрдо решил он.
День тянулся удивительно долго. Сергей Иванович то начинал дремать, то вздрагивал при каждом шорохе. Обнаглевшие мыши, видя беспомощность человека, свободно разгуливали по столу.
За окном завывал ветер и навевал тоску. Последней спичкой, Сергей Иванович зажёг огарок свечи. Комната при тусклом свете приобрела таинственный и жуткий вид. От свечки Сергей Иванович стал поджигать сначала тонкие лучинки, потом стал подкладывать всё толще и наконец, печь разгорелась. Сергей Иванович облокотился на неё и задремал.
- Серёжа!- услышал он ласковый голос жены,- бедненький ты мой. Как ты устал. Пойдём со мной.
Сергей Иванович открыл глаза. Он так ясно услышал голос, что не сомневался, ему это не померещилось. Она пришла за ним, она здесь!
- Оля!- позвал он.
Но только завывание ветра и писк мышей отозвались в ответ. Сергей Иванович подбросил в печку дров и снова задремал.
Вот он идёт по зелёной поляне, а навстречу ему жена. Молодая и красивая, как в первый день их знакомства. Она тянет к нему руки и улыбается.
- Оленька, дорогая, я иду к тебе!- закричал Сергей Иванович.
И он, молодой и сильный, берёт Ольгу на руки, и вместе они поднимаются прямо к облакам.
+ Ночью мороз сковал землю и рано утром Владимир на машине помчался к дому пасечника.
- Не могла разбудить попозже,- недовольно зевал за рулём Владимир. - Два- три часа всё равно ничего не изменят.
Вот и дом пасечника. У Владимира похолодело что-то внутри. Никаких признаков жизни. Словно здесь никого и не было. Владимир распахнул дверь и, прищурившись, стал всматриваться в полутёмное помещение. Он не сразу разглядел под кучей тряпья согнувшуюся фигуру отца.

Александр Мецгер. "ЗАМЕС".

Когда тебе пятнадцать лет, ты себя чувствуешь достаточно взрослым, чтобы принимать самостоятельные решения. Одним из таких решений у Вовки, стало: поехать летом в станицу к деду. Были и другие варианты, но Вовка твёрдо решил: "Еду к деду". Почему он всегда говорил "к деду", а не " к бабушке" - на то были особые причины. В последний раз (это было лет шесть назад) бабушка наказала его за то, что он со станичными ребятами ушёл на рыбалку с ночёвкой, а её не предупредил.
- А ты бы всё равно не пустила,- встал на защиту внука дед.
Потом приехали родители и бабушка, конечно же, им всё рассказала. Из-за этого целых шесть лет его не пускали на каникулы к старикам.
И вот теперь, став уже взрослым, он решил поехать к деду в гости. С ним ему всегда было интересно и весело. Дед работал конюхом и не раз катал внука на подводе. Вовка кормил большую рыжую кобылицу хлебом, а она, в знак благодарности, носом тыкалась в его ладошку. Вечерами он с завистью наблюдал, как местные ребята катались верхом: босыми пятками они били коня по бокам, и конь послушно катал их по полю. Вовка мечтал, что когда - нибудь, вот так же и он будет скакать, а все вокруг будут удивляться и завидовать ему.
За эти годы дед с бабушкой почти не изменились, разве, что стали меньше ростом. Или это он подрос?
Старики долго охали и суетились вокруг внука, а Вовка смущённо улыбался, когда дед с гордостью говорил соседям:
- Смотрите, какой у меня вырос большой внук.
Два дня Вовка чувствовал себя как в раю: ходил на рыбалку, купался на речке... на третий день он заскучал. Заметив это, дед предложил:
- Не хочешь сходить на замес?
Вовка слышал, что на замесе собирается много людей - на лошадях они месят глину. Из этой глины делают саман. Саман идёт на постройки сараев и хат. А если дом кирпичный, то этим замесом мажут внутри стены - вместо штукатурки. Замес делают мужчины и подают его женщинам, а женщины мажут стены.
- Завтра с утра пойдём,- пообещал дед.
Замес делали на большом пустыре, неподалеку от дома, который предстояло мазать. Глину разложили заранее огромным кругом. Всю ночь её заливали водой. Сверху набросали солому, чтобы дольше сохранялась влага.
Было раннее утро, а вокруг замеса уже толпилась детвора, в надежде проехать на лошади и попробовать себя в замесе. Но не каждого допускали к этому серьёзному делу. Когда замес становился крутым, были случаи, что уставшие лошади даже падали и могли придавить всадника. В таких случаях нужна была ловкость наездника, чтобы не оказаться под лошадью.
Вовка обратил внимание на четырёх подростков, примерно его возраста, они ходили среди других ребят с чувством превосходства. Было ясно - это они пойдут в замес. Хозяин посадил двух ребят в мотоцикл и уехал с ними на конюшню за лошадьми. К Вовке подошёл худощавый, рыжий сверстник.
- Ты тоже в замес?- спросил он.
- Нет, я с дедом, посмотреть,- чего-то, стыдясь, ответил Вовка.
Мальчишка с разочарованием посмотрел на Вовку:
- Понятно. Городской? Небось, коня вблизи никогда не видел?
- Почему? Я и верхом ездить могу,- солгал Вовка,- просто в замесе ни разу не был.
Послышался топот копыт, и из-за угла показалось два всадника. Это оказались ребята, уехавшие на мотоцикле. Один из них сообщил, что Иваныч скоро прибудет, ещё с двумя жеребцами. Он передал, чтобы коней парами пускали в замес. Пока двое в замесе, другая пара будет отдыхать.
Кони никак не хотели идти в глину. Пришлось применить плётку, чтобы загнать их в круг. Из-под копыт лошадей полетели комья грязи, и все, кто находился поблизости, отбежали в сторону. Кони начали ходить по кругу, а мужики подбрасывать солому и следить за краями, подгребая сухую глину, чтобы вода не вытекала из замеса.
Минут через десять приехал на подводе дед. Из подводы распрягли двух молодых жеребцов.
- Смотрите,- предупредил дед,- они ещё не были в замесе.
Когда их стали заводить в круг, жеребцы долго сопротивлялись, потом всё - же вошли и стали ходить по кругу, пока две другие лошади отдыхали. Неприученные ходить в замесе жеребцы быстро устали. Пришлось их выводить. И тут произошло неожиданное: как только ребята выпустили поводья, жеребцы, почувствовав свободу, поскакали на ферму. Один из ребят, запрыгнув на лошадь, привязанную к дереву, поскакал следом. Хозяин побежал к мотоциклу, крикнул Вовке:
- Садись в коляску.
Ещё кто-то из ребят сел на мотоцикл сзади хозяина. Километра за полтора от замеса мальчишка на лошади догнал одного жеребца и остановил его. Другой жеребец ускакал на ферму. Мотоцикл подъехал к всаднику.
- Мы поедем за другим конём, а ты на этом скачи к замесу,- сказал мальчишка, сидящий на мотоцикле. Сначала Вовка даже не понял, что это было сказано ему.
Не мог же он этому рыжему сказать, что никогда не сидел на лошади, да к тому же еще и боится! Хозяин с мальчишкой помогли сесть Вовке на жеребца и поехали догонять удаляющегося всадника.
Сидеть на потной спине жеребца было страшно, казалось, он сейчас сползёт с него. Ухватившись за поводья, Вовка ударил коня пятками по бокам, как это делали мальчишки. На удивление Вовки, жеребец послушно повернул к замесу и сначала медленно, а потом быстрей, перейдя на галоп, помчался по дороге. У Вовки перехватило дыхание. Он изо всех сил сжал коленками круп коня, чтобы не свалиться, и схватился за гриву. Жеребец, словно почувствовав страх наездника, стал пытаться от него избавиться, резко подбрасывая круп. Вовка потянул на себя поводья, чтобы остановить резвого жеребца. Недовольный конь перешёл на шаг, но теперь он стал идти под деревьями, пытаясь сковырнуть Вовку со своей спины. Пришлось Вовке пригибаться, чтобы ветки не поцарапали лицо. Но тут жеребец подошёл к забору и стал боком об него тереться. Вовкина нога оказалась между забором и жеребцом. Вовка резко потянул повод в сторону дороги. Жеребец пошёл по грядкам, выбирая пониже деревья, чтобы пройти под ними. Наконец он вышел на дорогу, и Вовка отпустил поводья. Почувствовав свободу, жеребец снова пустился в галоп. Вовка потянул поводья, и всё повторилось. Эти полтора километра, которые он проскакал, оставили незабываемый след во всей его жизни. Уже перед самым замесом, чтобы не опозориться, Вовка, ухватившись за гриву, из последних сил сжимая ногами бока жеребца, отпустив поводья, лихо подскакал к ожидавшим его ребятам. Дед не верил своим глазам.
- Вовка, неужели это ты?- удивлённо приветствовал он внука.
Увидев завистливые глаза ребят, Вовка попытался лихо соскочить с коня, но лишь только его ноги коснулись земли, он почувствовал невыносимую боль и усталость в икрах ног. Колени непроизвольно подогнулись. Каждый шаг ему давался с трудом. Вовка даже не заметил, когда прискакали с фермы другие ребята. Но главное, что после этого случая местные мальчишки стали считать Вовку за своего. И хоть больше уже никогда он не садился на лошадь, но всегда вспоминал замес и при случае рассказывал:
- Я как - то тоже был на замесе…

Анна Шайдурова. "ФОРМУЛА СЧАСТЬЯ".

Пролог.

Тонкие нити дождя пробороздили стекло. Я с тоской смотрела в окно на пустынную улицу, окутанную пепельным туманом. Даже розовые стекла не спасали этот унылый мир. Когда-то давным-давно я придумала свою собственную формулу счастья. Моя формула включала в себя три жизненные ценности: любовь, свободу и творчество. Я часто писала на бумаге эту формулу. Однако заветные слова так и оставались на бумаге. Формула не давала готового рецепта достижения счастья, а потому скоро я запрятала листы с бесполезными записями в дальний угол письменного стола (выбросить почему-то рука не поднялась), и благополучно о них забыла. Однако формула настойчиво засела у меня в голове. Это было уравнение с одним неизвестным, которое требовало скорейшего решения. Формула была бы решена, если бы я сумела наполнить свою жизнь тремя главными ценностями. Однако я совершенно не знала, каким образом это сделать. Ни в одной энциклопедии титанов науки об этом ведь не пишут! Зато я верила, что судьба будет ко мне благосклонна и подскажет мне решение моей формулы. Какой там! Эта ведьма лишь злорадно ухмылялась, а то бывало еще и запутывала меня, как только я приближалась к решению уравнения. И вся работа тогда была насмарку! Один неверный шаг – и я вновь оказывалась у разбитого корыта. Боже мой, как злилась я тогда и ревела, и проклинала всех и все на свете, а прежде всего себя, свою бестолковость, бесталанность и невезучесть. Однако, успокоившись, я вновь начинала все заново. Я верила, что однажды мне повезет… Да что там верила, я была в этом уверена на все сто процентов! Такой уж у меня был характер, упорная и упрямая до невозможности!  Я ведь по гороскопу телец, а это что-то да значит! Да, я верила в свои силы и в свою счастливую звезду одновременно, и упрямо шла вперед… Я всегда шла вперед, даже когда меня отбрасывало злой силой назад, называемой законом подлости, я все равно не сдавалась, я вставала, отмахивалась от очередной неудачи, и вновь отправлялась в путь. Но всему на свете приходит конец, а терпению особенно. И однажды я устала, я просто-напросто устала бороться. И, оглянувшись назад, я поняла, что все мои усилия были тщетны. Зло ведь всегда сильнее. Я впала в сильнейшую депрессию, которая продолжается и поныне. Я часто теперь вот так смотрю в окно в ненастный вечер и усиливаю свою депрессию соответствующей музыкой.

Глава 1. 

Порой мне кажется, что я как бабочка, наколотая на булавку коллекционером. Я вроде бы еще есть, существую, но в то же время меня как будто бы уже и нет… Я почти ни с кем не общаюсь, я давно уже ограничила свой и без того узкий круг знакомых. Я не нуждаюсь ни в чьем обществе. Многие люди уже стали называть меня Черной Кошкой. Кошкой,  потому что я такая же одиночка как она, и гуляю только сама по себе, а черной из-за моего вечно «траурного» одеяния. Да, мне комфортно в черной одежде. Она отвечает моему настроению и укрывает надежным коконом от окружающей действительности.  В черной одежде я чувствую себя более уверенно.Из-за того, что окружающая действительность меня совершенно не устраивает, я частенько пребываю в мечтах, где рисую свой собственный идеальный мир.  Я могу, что называется, отключиться в любой момент, и реальность словно бы перестает для меня существовать, но потом я, естественно, в нее возвращаюсь, чтобы переделать накопившиеся дела и немного пообщаться с людьми, чтобы меня совсем уж не считали чокнутой.
Но зато ночь оказывается в полном моем распоряжении и здесь я становлюсь полноправной хозяйкой своей жизни. По крайней мере, так было, пока однажды ночью я не превратилась в черную кошку…

*****

Это случилось так неожиданно, что я даже не сумела толком удивиться. Жизнь вокруг меня внезапно завертелась и открылась моему взору во всей своей гамме. Конечно, видеть я могла лишь только оттенки серого, я ведь теперь была кошкой, и, следовательно, зрение у меня было кошачье. Однако это ничуть меня не разочаровало, ибо в моем распоряжении были теперь потрясающая гибкость, отличная реакция и острый слух. Но самое главное было не это. Самое главное было то, что именно в образе кошки мне предстояло отыскать те ценности, которые я не смогла найти в реальности в образе человека. Да, конечно же, в кошку я превращалась лишь только во сне, однако происходящее в этом сне казалось мне слишком реальным, более того, сон заменил мне действительность.  Во сне я начала жить, мыслить, чувствовать, сон дал мне то, что я так долго искала…

*****

Мой первый сон был разукрашен фиолетовой краской. Я оказалась в сиреневой комнате художника, который стоял у мольберта и делал первые мазки фиолетовой краской. То, что это именно фиолетовая краска мне подсказала моя интуиция. Я неслышно подошла к художнику ближе и продолжила наблюдать за его работой. Сколько времени так прошло, час, полтора, а может быть и все десять, неважно, главное, что картина была в этот вечер закончена, а ее творец несказанно счастлив. Отойдя на пару шагов назад и окинув взглядом свой труд, он, наконец, заметил и меня. -Милая, а ты откуда это ко мне пожаловала? – спросил он, глядя на меня с добродушной улыбкой. Я встретилась с ним взглядом и начала рассказывать свою историю. Однако он, конечно же, ничего не понял. - Ишь как замурлыкала, понимаю, проголодалась, наверное, ну, идем, я тебя покормлю. Я прошла за ним на кухню, попутно оглядываясь по сторонам. «Теперь это мой новый дом» - думала я. Художник думал также. «Вот и пришла ко мне в дом избавительница от одиночества. Надеюсь, она меня не покинет».

Глава 2. 

Утром к художнику пришел продавец его новой картины. Это был высокий, худой мужчина средних лет в черной шляпе и плаще. Войдя в комнату  и остановившись напротив картины, он минут пять придирчиво ее рассматривал, а затем вынес вердикт: - 30 процентов с продажи, и не более. – жестким тоном пресек он любую попытку возразить. Однако художник, по-видимому, и не собирался возражать. -Когда заберете картину? – спросил он.-Вечером я за ней пришлю своего мальчишку. -Хорошо, я буду ждать. -До свидания. – сказал продавец и вышел из комнаты. -Вот так, малышка, нынче поступают с трудами художников. Моя картина больше мне не принадлежит. Теперь она – собственность этого мелкого ростовщика, который, исключительно из «доброты душевной», ссудит мне 30 процентов с продажи. – с горькой усмешкой сказал художник. – Однако, это все же лучше, чем ничего, верно? – спросил он, глядя на меня. «Нет, не верно! Ни за что не отдавай свою картину этому жулику!» - хотелось крикнуть мне, но, увы, я лишь только глупо мяукнула. - Эх, мурлыка, ты, конечно, не понимаешь  о чем я… Или все-таки понимаешь? Ты сейчас так на меня смотришь, что мне кажется, будто ты понимаешь. Ну да, это все глупости… Идем-ка лучше покормлю тебя.

*****

Вечером за картиной пришел мальчишка. Он небрежно схватил ее и сунул под мышку. Пробормотав «до свидания», мальчишка направился к выходу, однако уже у самой двери обернулся и сказал:-Чуть не забыл, папанька сказал передать, что проценты с продажи будут ниже. -И на сколько же ниже? – поинтересовался художник.-Я не помню. Помню только, что папанька сказал, что надеется продать картину хотя бы за пол цены, но, по его мнению, это барахло и даром никому не нужно. «Да как ты смеешь, гадкий оборванец!» - едва не взвыла я от злости и уже побежала было к мальчишке, чтоб вцепиться когтями ему в лицо, но художник поймал меня и прижал к своей груди.-Иди, мальчик домой. Мне нужно кормить мою Мурку. Мальчишка ушел, громко хлопнув дверью. Мою спину обдало струей холодного воздуха и я сильнее прижалась к груди художника. В этот момент я почувствовала, как громко бьется его сердце. Заставить сердце биться  так громко могла лишь только сильная боль и обида. Это я знала по себе. Я ведь когда-то чувствовала то же, что и он сейчас. Как мне хотелось его утешить, сказать, что это глупые, недалекие люди, которые ни черта не смыслят в настоящем искусстве, и что настоящие ценители искусства обязательно будут восхищаться его картиной…. как мне хотелось сказать хоть что-нибудь! Но я могла лишь смотреть на него своими большими зелеными глазами и тихо мурлыкать….
 
Глава 3. 

Во втором сне я узнала, как зовут моего хозяина. У него было очень красивое и благородное имя – Альберт. К художнику сегодня пришла в гости его коллега – Милана.Милана – художник - пейзажист, в то время как мой хозяин рисует исключительно портреты. Милана вошла в дому, благоухая фиалковыми духами. Улыбнувшись Альберту, она присела на диван рядом с ним, и начала делиться с ним последними городскими новостями. Лицо ее было очень оживленно, а взгляд искрился неподдельным весельем. Она была настоящая. Она была наша, и поэтому я со спокойной душой оставила Альберта с ней наедине. Выскользнув из дома в приоткрытую дверь, я побежала по тонкой тропинке в сторону дикорастущего сада.Здесь, в столь ранний час, к моему удивлению, оказалось довольно много людей. Публика, правда, была исключительно детская. Ребята лет 10-12 столпились у старого фонтана чернильного цвета, который уже давным-давно не работал и служил лишь декорацией сада. Они о чем-то громко спорили, и каждый пытался перекричать друг друга. До моего слуха донеслись обрывки фраз: «…художники, между прочим,  по статусу еще ниже маляров, потому что маляры приносят хоть какую-то пользу, а художники – лишь бессмысленно марают бумагу!» - с видом знатока вещал один, «А они-то считают себя гениями, и мечтают, чтобы им еще при жизни поставили памятник!..» - смеялся второй, «Да, мечтают, потому что они и вправду гении!» - надрывался третий.«А спор – то нешуточный!» - подумала я.Среди этого всеобщего бедлама вдруг прозвучал ясный и спокойный голос девочки:- Да, именно художники – истинные гении, потому что они способны спасти жизнь человеку. Все сразу притихли. - Это как? – спросил один из них.- Мне эту историю читала мама из одной толстой красивой книжки, которая у нас обыкновенно стоит в зеркальном шкафу на самой верхней полки, до которой я не могу дотянуться. Эта история о девочке, которая была больна и знала, что скоро умрет и художнике. Девочка лежала в постели и смотрела в окно. Стояла поздняя осень, и дикий ветер безжалостно обрывал с деревьев листья. -Когда упадет последний лист, я умру. – сказала однажды девочка своей маме и бывшему у них в гостях художнику. Ночью разыгрался еще более сильный ветер и полил дождь, не дождь, а настоящий ливень. Девочка посмотрела в окно и увидела, что на дереве остался последний лист. Ветер дико стонал, но  не мог сорвать этот последний лист, как ни пытался. Наступило утро. Утихла непогода, и девочка выздоровела, и все благодаря тому зеленому листу. Девочка выздоровела, но умер художник, который нарисовал этот зеленый лист на ее окне ночью в этот дикий ливень, в эту страшную непогоду. Непогода оказалась бессильна перед искусством, а потому лист остался на месте, а не был сорван как его собратья. Вот так художник может спасти жизнь человеку.(1) – закончила свой рассказ девочка. Все потрясенно молчали, а девочка, рассказавшая историю, смотрела на них своими яркими синими глазами, в которых ясно читалось торжество от осознания собственной правоты, и от осознания того, что ты сумела убедить в своей правоте других, а это ведь очень нелегко, тем более в десять лет!Когда дети разбежались по домам, я еще немного побродила по саду, среди столетних великанов - деревьев, цветы то ведь уже все погибли. Стояла поздняя осень. Именно поздняя осень приносит мне поэтическое вдохновение. Будь я сейчас человеком, я бы непременно взялась сейчас за перо, но пока я кошка, которая гуляет сама по себе, а потому безмерно счастлива…

*****

Альберт теперь называет меня своей музой. Он часто смотрит в мои темно-зеленые глаза и словно бы ищет там ответы на какие-то свои вопросы, а затем берет карандаш и делает уверенные линии на белоснежном мольберте. Несколько мгновений, и на свет появляется новый шедевр.Альберт оставляет его в пустой комнате,  и уходит, а я засыпаю в этот вечер рядом с новым портретом, который создан талантливым художником, не нуждающимся в олицетворенной музе. Но Альберт так не думает, а потому я стараюсь, как можно больше времени находиться дома, чтобы  у художника была возможность общаться со своей «музой». Однако порой  не выдерживаю, как бы мне ни было хорошо рядом с Альбертом, какая – то сила все же тянет меня на улицу… Сила эта – любовь  к свободе. Как давно я мечтала испытать это пьянящее чувство свободы!

(1) О, Генри. Последний лист.Почуяв ее впервые в своей жизни несколько дней назад, я буквально обезумела от счастья. Я носилась, не чуя под собой лап. Мне не нужны были крылья для полета, я умела летать и так. Дикая, своенравная, гордая, я наконец-то чувствовала пульс настоящей жизни. Один прыжок,  и я оказывалась на самой вершине одного из старейших деревьев, растущих неподалеку от нашего дома.Вот и сегодня бесшумной тенью скользнула я в сторону бесконечно огромного дуба. Мгновение – и я уже грациозно ступаю по его самой тонкой ветке.  Как далеко простилаются границы этого с первого взгляда маленького мирка! И я сейчас центр этого мира! Мой острый взгляд сейчас способен проникнуть в самую суть вещей…Однако нет, не в этот раз! Краем глаза я заметила, что Альберт вышел из дома с папкой в руке и направился в сторону дома… «О нет, только не это! Что же ты делаешь, Альберт!» - как всегда крикнула я только лишь в своих мыслях.Я не могла его остановить, как бы мне этого ни хотелось… А Альберт уже стучал в дверь этого дома… Через пару минут до моих ушей донесся противный скрип открывающейся двери. Альберт вошел внутрь…«Альберт, зачем? Ты же знаешь, что тебе опять заплатят копейки… Почему, ну почему ты не попытаешься поискать себе другого, честного продавца?!»

Глава 4. 

…Я больше не могла отгонять от себя эти мысли. Я привыкала к Альберту.… Этот молодой человек 26-ти лет с яркими синими глазами, бледным лицом, и длинными иссиня-черными волосами прочно занял место в моем сердце. Альберт был идеалом, который я так давно мечтала встретить, и наконец-то встретила, но, к сожалению не наяву, а во сне, в котором я даже не человек, а всего лишь кошка, которая хочет многое сказать, но не может… Кто будет слушать мое бессмысленное мяуканье, кто поймет, что кроется в нем на самом деле?И поэтому я молчала… Да, я молчала, в то время как мое сердце, мое человеческое сердце,  разрывалось на части от невыносимой боли!  Но, не смотря на это, я все же была счастлива! Счастлива тем, что я нахожусь здесь, в этом призрачном мире, где сокрыта моя формула счастья… Здесь я встретила свою любовь, свой идеал, здесь я прикоснулась к истинному искусству, и лишь здесь я смогла насладиться настоящей свободой! «Так стоит ли теперь мучиться от невысказанных чувств?  - думала я, лежа на ветке дерева в вечернем сумраке. – Нет, не стоит». – решила я, и, спрыгнув с дерева на рыхлую землю, побежала в сторону дома…

*****

…Я любила Альберта и хотела, чтобы он был счастлив, однако, я никогда не видела на его лице улыбки. Часто он рассматривал старую, черно-белую фотографию своей девушки. Я догадывалась, что они уже давно расстались, но причина расставания мне была неизвестна. Историю любви Альберта я узнала случайно в один из осенних вечеров, когда лежала у него на коленях, свернувшись калачиком.К нам в гости зашла Милана. Она хотела, чтобы Альберт сходил вместе с ней на вечеринку в одной ее подруге, но Альберт, извинившись, отказался. Милана глубоко вздохнула и с сочувствием посмотрела на Альберта.

-Решил поставить крест на своей жизни?  - спросила она.-А если даже и так? – ответил Альберт вопросом на вопрос.-Альберт, ты понимаешь, так нельзя! -А как можно? Как можно?! Наслаждаться жизнью, как будто ничего не случилось? Забыть  о ней, да?! – закричал Альберт.-Нет, конечно, нет… никто не говорит, что нужно забывать о ней, но ставить крест на своей жизни тоже нельзя. -Жизни? – Альберт усмехнулся. – Моя жизнь закончилась в ту минуту, когда я узнал, что Лия погибла. - Я понимаю, как тебе тяжело, но то, что произошло, не изменить, ты должен взять себя в руки. Прошло уже четыре года с той ужасной катастрофы, которая унесла жизни близких нам людей, твоей любимой и моего брата Германа…  - глаза Миланы наполнились слезами. - Я также не могу заглушить свою боль, да ее и невозможно ничем заглушить… В памяти они всегда с нами, наши Лия и Герман… - прошептала Милана.Я стояла, оглушенная услышанным. Я поняла, что Альберт больше никогда не будет счастлив, так же как и я... А злая судьба между тем готовила мне новый удар…

Глава 5.

...Я открыла глаза и сразу же почувствовала дикий холод. Пытаясь унять  свою дрожь, я скользнула к Альберту под одеяло. Альберт еще спал. Я думала о том, что принесет мне этот, новый день. Теперь, когда моя формула счастья была решена, а все ценности найдены, передо мной стоял тяжелый выбор – уйти или остаться. Да, я могла бы уйти навстречу безграничной свободе, а могла бы остаться здесь, рядом с Альбертом. Я ведь чувствовала, что я ему нужна… Я буквально разрывалась на части. Одна моя сторона, бесконечно счастливая и эгоистичная желала свободы, другая же, глубоко несчастная, а потому чуткая и понимающая боль других, хотела остаться с Альбертом.Я в который раз вгляделась в идеальные черты лица Альберта, прислушалась к его дыханию… Как тяжело он дышит... Вчера он долго не мог уснуть. Дышал еще с большим трудом, чем сейчас, я даже испугалась, однако вскоре это прошло. Но затем мой полуночник начал бродить по квартире, и даже взялся за мольберт и начал что-то там рисовать в абсолютной темноте… Казалось это будет длиться бесконечно. Но, наконец, когда часы отбили уже 4 утра, он, обессиленный, упал на диван и забылся глубоким сном.… «Альберт, знал бы ты кто я на самом деле… Если бы я могла говорить… Ты бы конечно очень удивился, когда бы меня услышал, а я… я рассказала бы тебе обо всем… Я бы поблагодарила тебя за то, что ты, сам того не ведая, помог мне отыскать мою формулу счастья…»Проснувшийся вскоре Альберт был еще более ласков со мной, чем обычно. Я же в ответ старалась подарить ему свою ласку и всю свою любовь, которую я могла выразить лишь взглядом и прикосновениями…- Любимая моя… - сказал Альберт и  погладил меня, но я знала, что эти слова были обращены не ко мне…Когда Альберт ушел, я почувствовала дикую тоску, мне так хотелось, чтобы он поскорее вернулся… Я так ждала этот вечер, и поэтому, когда ключ в замке повернулся, мое сердце радостно подпрыгнуло…Однако вошедший Альберт на меня даже не взглянул. Он подошел к резному, деревянному шкафу и достал из него фотографию. -Скоро мы будем вместе. – прошептал он.У меня кровь застыла в жилах от этих слов. А Альберт между тем достал из своей сумки пачку таблеток, которая тут же полетела в мусорную корзину. Только теперь я вспомнила, что Альберт всегда вечером принимал какие-то таблетки, что это за таблетки я не знала, однако после этого он всегда быстро засыпал. Я по наивности думала, что это снотворное… Однако вчера, когда он не принял таблетки, он тоже заснул, правда не сразу, но заснул, только дышал при этом не так как обычно, а очень тяжело… Я не была сильна в медицине, но, тем не менее, и моих знаний хватило, чтобы понять, чем болен Альберт. «Сердце».Я уже слышала, с каким трудом дышал Альберт. Ему не хватало воздуха… «Альберт, немедленно прими таблетки!» На моих глазах умирал человек, а я ничего не могла сделать, опять ничего не могла сделать!«Альберт, я прошу тебя, прими таблетки!» - беззвучно кричала я, глядя на Альберта.Он словно бы почувствовал мой взгляд, и обернулся.-Милая моя… - прошептал он, и, взяв меня на руки, вынес из комнаты. Пока он нес меня, каждый удар его сердца эхом отдавался в моей голове. Мне казалось, что  мое сердце начало стучать в такт его сердцу. И еще мне казалось, что я не выдержу этой боли…Но я каким-то образом выдержала. И потом, когда он поставил меня на пол у раскрытой двери и, прошептав: «Извини», пошел обратно в свою комнату, я выдержала, я не побежала за ним вслед. Я стояла на месте, как памятник. В молчанье тикали деревянные часы. А за неплотно прикрытой дверью человек с бешено бьющимся сердцем ждал своей смерти…Сколько прошло времени с тех пор? Время, казалось застыло, и я застыла вместе с ним. Однако, когда наступило утро, и за неплотно прикрытой двери не донеслось ни звука, ни шороха, а ласковый голос Альберта не позвал меня, я поняла, что все кончено…Теперь мне оставалось только одно.… Я в последний раз взглянула на дверь комнаты, и закрыла глаза…

Эпилог.

Моему третьему сну не суждено было присниться. Ниточка оборвалась… Наступила кромешная темнота, которая затем сменилась ярким искусственным светом…Утро. Утро настоящей жизни. Я встала с кровати и подошла к деревянному шкафу.  Дотянувшись до верхней полки,  я взяла оттуда фотографию Альберта и с грустью на нее посмотрела. Стоп! Откуда у меня фотография Альберта? Быть может, я все еще сплю?Я огляделась по сторонам.  Внезапно я поняла, что нахожусь в чужой комнате, хотя всего минуту назад это была моя комната… Что происходит? Вновь взглянув на фотографию Альберта, я крепко сжала ее в руке.Я стояла на месте, как памятник. В молчанье тикали деревянные часы… Время постепенно застывало, и я застывала вместе с ним…Теперь мне оставалось только одно. В последний раз взглянув на фотографию Альберта, я закрыла глаза… Теперь уже навсегда…